— Жаль… жаль…
Состояние здоровья Мурада II немало интересовала Константина.
Остро.
Живо.
Он старался собирать о нем сведения вот буквально отовсюду. Через что знал о достаточно плавном нарастании проблем.
В целом Мурад до сих пор сохранял ясность ума и немалую мудрость. Но… фоном с этим становились все сильнее головные боли и периоды пассивности. Он ведь не просто так в 1444 году отдал престол сыну[1]. Здоровье уже не позволяло нормально все тянуть. И если бы Мехмед не напортачил, то в 1446 году элиты не уговорили бы Мурада вернуться.
Сколько он еще протянет?
Бог весть.
Константин точно помнил, что в 1453 году султаном, без всяких сомнений, был Мехмед. А вот когда он им стал — загадка. Просто в памяти не сохранилось. Оттого и держал руку на пульсе. Ибо для него каждый вздох старого султана откладывал осаду города.
Мурад так же, как и Константин, мыслил весьма рационально и прогнозировал обширные восстания христиан. Потому и терпел Афон с его играми.
А сынок просто разбил иллюзии.
Всех вокруг.
Включая Константина. Слишком уж он увлекся образом мудрого, умного и осторожного Мурада, позабыв о нервном и излишне решительном Мехмеде. А сынок, в отличие от отца, предельно остро и болезненно реагировал на усиление Константинополя. Для него это все выглядело словно красная тряпка. Личный вызов. Особенно теперь, после того как его решительные действия принесли огромные земельные угодья в казну султана…
Наконец, они дошли.
Вон — целая делегация их встречала. Восемь инженеров и тридцать шесть мастеров, которых удалось вытянуть сюда — в «умирающий Константинополь».
За императором же следовал сенат.
Впереди он сам с Деметриосом и Лукасом как ближайшими сподвижниками. А следом остальные.
В тогах.
Что создавалось чрезвычайно необычный визуальный эффект. И технические специалисты, которые собрались на этом «построении», откровенно занервничали.
— Друзья, — произнес Константин, когда процессия приблизилась подходяще. — Мы собрались здесь сегодня для очень важного события. Для вас всех наука и ремесленное мастерство не пустой звук. Вы этим живете. В связи с чем я и сенат Римской империи решили учредить общество радетелей научно-технического прогресса и развития империи — OrdoMechanicus. Название, быть может, слишком однобокое, но очень характерное и узнаваемое.
Император сделал паузу, обводя взглядом присутствующих и пытаясь считать их эмоции, а если получится, то и мысли. И они казались смешанные. В чем-то близкие к шоку. Но он мог их понять. Шутка ли? Они впервые увидели группу мужчин в тогах. Ранее если кто-то их и имел возможность лицезреть, то только и исключительно на древних фресках. Ибо из практики такие одеяния давным-давно вышли.
А тут — вот они.
И сандалии.
И золотой венец на голове императора, вместо привычной короны и прочих обычных символов статуса.
— Прошу, — произнес Константин и передал группе свиток. — Это хрисовула. Вам надлежит в течение недели сформировать коллегию и выбрать магистра.
Ближайший к императору инженер, несколько неуверенно поклонившись, принял этот документ, скрепленный золотой печатью. В правовом поле Восточной Римской империи хрисовула являлась актом высшего ранга. Этакий аналог османского фирмана или папской буллы.
— Кроме того, — продолжил Константин, принимая подаваемый ему второй свиток, — Пандидактерион[2] передается в ваше подчинение и полное распоряжение. Сенат Римской империи принял решить возродить его в изначальном, старинном облике, в котором его задумывал Феодосий II. И сделать мировым центром научно-технической мысли.
После чего вторая христовула перешла людям напротив императора.
— И прошу вас — не затягивайте. Не далее, чем через две седмицы ваш магистр и выбранный среди вас попечитель Пандидактериона должны прибыть ко мне и изложить ваши размышления. Как устроить учебу? Кого можно было бы пригласить? Что потребуется? И так далее.
— Государь, — осторожно произнес Аристотель Фиорованти, — но ведь Пандидактерион посвящен изучению богословия.
— Мы решили учредить отдельное учебное заведение для подготовки духовенства. — ответил патриарх. — И видимо, не одно. После разгрома Афона нам предстоит создать целый комплекс обучения грамотных священников и богословов.
— Пандидактерион же, — добавил Константин, — я мыслю переименовать в Академию и организовать при нем большую публичную библиотеку и музейон с выставкой разных диковинок…