На текущем этапе император уже перелопатил почти весь актуальный корпус научных материалов, которых удалось достать. Прикладных. То есть, связанных с инженерным делом, горным, медициной, архитектурой и химией или, если быть точным, алхимией. Ну и математикой с геометрией.
Не вообще все, включая античный корпус.
Нет.
Просто то, что бытовало в Италии и арабском мире относительно свободно.
Вот… и был он этими материалами совершенно неудовлетворен. И не то чтобы он являлся каким-то особым апологетом науки и прогресса. Нет. В прошлой своей жизни Константин редко решал такого рода задачи. Просто… слишком много откровенной дичи и бессистемности видел. Первое порождало ошибочные пути и пустую трату ресурсов, а второе — распад целостной картины со схожими последствиями.
Вот и начал «прикармливать» материалами из будущего. Крепко думая о том, как и что можно ввести в практику так, чтобы не сломать ситуацию. И удержать общую атмосферу знаний в плоскости хоть какой-то соотнесенности с античными традициями.
Наверное.
Потому как порой он думал о разумности более решительных шагов. Можно даже сказать — радикальных, вроде «нахождения древних рукописей» с куда более крепкими и монументальными знаниями. Они все, конечно, укладывались в школьный и вузовский курс, в среднем, но для эпохи выглядели безгранично диссонансно или резонансно — тут с какой позиции поглядеть. Адепты высокой духовности, конечно же, воспримут их как боль и яд из-за удара по картине мира, в то время как гуманисты Ренессанса — будто бы новое техно-евангелие, открывающее перед людьми новые горизонты.
Знания…
Император просто не знал, сколько их можно влить, не сломав перегруженные контуры управления обществом. Религиозные, к слову. Ибо других пока не имелось, и выстраивать их придется многими десятилетиями, если не веками…
Часть 3
Глава 9
1451, январь, 31. Константинополь
Константин шел в Святую Софию.
Внешне — невозмутимый.
Внутри же… ему было тревожно. Он знал, что прибыл протос Афона. Зачем? Неясно. Но явно не просто так. И ничего хорошего от этого визита в текущей ситуации он не ожидал.
Вошел.
Занял свое обычное место. Окружив себя ближним кругом палатинов и несколькими дополнительными группами на ключевых позициях. В кольчугах, поддетых под вполне себе нейтральную одежду. Совокупно — сотня бойцов. Еще столько же стояло в руинах Большого дворца, расположенных совсем недалеко. Там уже находился постоянный пост, туда он бойцов и переправил с приказом переодеться там в латы и быть готовыми к деблокирующему удару.
Кровь в храме — это плохо.
Кровь в храме — это ужасно.
Но ставки слишком быстро стали расти. И противник императора явно был в таком состоянии, когда средства не выбирают…
Литургия шла своим чередом.
Спокойно.
Степенно.
Константин же максимально внимательно слушал храм и наблюдал за протосом с маской молчаливой и благостной. Хотя внутри накручивал себя, готовясь к чему угодно. И изредка даже поглядывая на все возможные позиции, куда враги могли бы провести арбалетчика…
Наконец, дошли до проповеди.
И тут началось то, чего император ожидал — максимально жесткий «наезд» на те самые семь пунктов антимонашеского послания. Причем с явными перегибами и прощупыванием пределов допустимого в осторожной, но колкой критике императора и его дел.
Имена не назывались.
Равно как и должности. Но образы и аллюзии подбирались таким образом, что умный поймет, а дураку расскажут.
Это был по сути своей прямой вызов. Вон как протос поглядывал на, казалось бы, равнодушное лицо Константина. Пытался считать реакцию. И не вмешивался, позволяя патриарху подставиться по полной программе.
Зачем тому это?
Вопрос.
Большой вопрос.
Однако же он по какой-то причине на пошел столь скверный шаг. Да еще в ситуации, когда Афон находился в крайне уязвимом положении. Купить патриарха они не могли. Добровольно их поддерживать он тоже не стал бы из-за старинных конфликтов и разногласий. Значит, что? Правильно. Держали его за что-то мягкое и нежное. Да и новый султан позволил протосу приехать в Константинополь не просто так.
Император на какой-то момент встретился взглядом с патриархом. Не задавая никаких вопросов. Просто посмотрел. Спокойно и ровно. А тот, мгновение спустя отвернулся, скосившись чуть в сторону. Ему было неловко, может быть стыдно.