Протос замер с каменным лицом.
Имущественная рамка, которую обрисовал император была чудовищной и невозможной для оправдания. Поэтому он решил уклониться:
— Государь, возможно вам неизвестно, но султан своей злой волей лишил нас всех земель в Румелии. Ныне под нашей рукой не осталось ничего… только бесплотные земли Святой горы. А мы сами вынуждены жить на милостыню.
— Это мне известно. Но это произошло совсем недавно. Месяц или около того. А что ранее? Нет, конечно, лично мне ответ не нужен. Я верю вам. Но люди. — сделал он широкий жест. — Будет скверно, если они станут роптать и болтать. Расскажите им сколько пленников и христианских рабов вы выкупили за минувший год? Скольких голодающих накормили? Сколько путников приютили? Скольких больных излечили? Скольких обучили грамоте или ремеслу? Сколько пожертвовали на защиту столичного города и Мореи? Или на какие иные дела, что очевидно для всех добрые и светлые. Это очень важно… очень. Ибо надо бить четкостью и ясностью по всем этим грязным наветам. Так что дерзайте! Я уверен, что ваш ответ укрепит веру наших людей!
— Государь, вы спрашиваете так, будто милость измеряется счетом, как зерно в амфоре, — еще более нервно ответил протос. — Мы не ведем торговых книг на слезы и делаем добро так, как и учило нас Евангелие — тайно.
— Вы слышите⁈ — вновь громогласно спросил Константин. — Тайно! Все тайно! Чтобы никто не узнал! И не болтайте дурного! Стало быть, тут и на пятый вопрос ответ. Ибо не только молитвой, но и секретными добрыми делами стоят монахи за нас с вами. — а потом повернулся к протосу и добавил. — Но вообще жаль… жаль… может быть в книгах хозяйственных можно поглядеть? А то ведь найдутся злые языки, которые станут болтать, будто вы все выдумываете.
— Жаждущие злословия всегда найдутся. — пожал плечами протос, хотя было видно — спокойствие он сохраняет с трудом.
— Собаки лают, караван идет. — произнес Константин, сделав неуловимый, но явный акцент на первом слове, словно бы подчеркивая статус тех, кто пытается что-то спросить с монастырей. — Да-да. Это очень мудрый совет. А теперь шестой вопрос. О том, что в Евангелие прямо сказано, что епископ должен быть мужем одной жены, управлять домом, воспитывать детей и судить споры?
— Целибат епископов утвержден на Трулльском соборе.
— Да. Без всякого сомнения. — кивнул Константин. — Но как соотнести решение этого Поместного собора с прямым указанием Святого Писания? Разъясните, будьте любезны, дабы убрать тревогу людей.
— Государь, в словах апостола Павла смысл не в том, чтобы обязательно взять жену епископу, а в том, чтобы не быть двоеженцем и человеком распутным. Иными словами «быть мужем одной жены» по нраву: верным и непорочным, а не по формальному наличию брака. Оттого и было это истолковано, как требование особой чистоты.
— Дословно в первом послании Тимофею сказано: «δεῖ οὖν τὸν ἐπίσκοπον ἀνεπίλημπτον εἶναι, μιᾶς γυναικὸς ἄνδρα», что прямо означает, что безупречному епископу надлежит быть мужем одной жены. — произнес Константин. — Это можно и так трактовать, но возникает вопрос, отчего это не сказано прямо? Хотя там, в послании, много стихов подряд перечисляются качества доброго епископа. Тут и не пьяница, и не убийца, и не сварливый, и не корыстолюбивый, и не сребролюбивый и прочее. А также указывается прямо среди качеств, что он хорошо управляющий домом своим и детей содержащий в послушании. А далее и про жену его говорится, дабы разными добрыми качествами обладали. Какой смысл все это особенно перечислять, притом прямо, если подразумевалось иное?
— Толкование Святого Писания сложное дело, Государь. — осторожно произнес протос. — На Соборе решили, что правильно так.
— Все слышали? На Поместном Соборе решили, что епископ должен быть не только хорошо управлять домом, держать детей в послушании и жену с добрым нравом иметь, но и хранить целибат!
Глаз протоса задергался. Но он сдержался, что заметили уже все стоящие поблизости. По толпе же пробежали смешки.
— И седьмой вопрос того кощунственного списка. Там вопрошали: разве тот, кто добровольно ушел от мира и его страстей, может судить тех, кто остался в мире?
Протос промолчал, с ненавистью глядя на императора.
— Ясно… — произнес Константин и поклонился. — Благодарю. Ваши ответы, я уверен, укрепили прихожан в вере Христовой.