На этом дебаты завершились.
Патриарх же, не став продолжать проповедь, вернулся к службе. А протос играл в гляделки с императором.
Когда же служба закончилась, он подошел и молча спросил:
— Почему? За что?
— Вы говорите, что ваша служение — молитва за всех нас. Я не дерзаю судить, как Господь отвечает на них, но… я могу оценивать то, что вижу. Монахи молились. Крепко молились. И их владения множились. Их. Люд же православный вымирал, а земли христианские уменьшались. Сначала под ударами арабов, потом болгар, латинян и турок. Удар за ударом. Волна за волной.
— Монахи тоже многое потеряли.
— Мне только не рассказывайте. Потеряшки. — перейдя на ледяной тон, на удивление громко произнес император. — Почему ваша молитва приносила только вам благополучие, а державе и мирянам лишь беды? Кому и о чем вообще вы молились? Вот где загадка… — покачал головой Константин и развернувшись, пошел из храма.
А по толпе загудело новое эхо.
Два часа спустя во Влахерны прибыл патриарх.
— Шантаж? — равнодушно спросил император с порога.
— А кто безгрешен? — виновато развел тот руками.
— Протос еще тут?
— Уже отплыл на венецианской галере.
— Опять они… — холодно процедил Константин.
— Он мне шепнул, что Мехмед готовиться к осаде города и пообещал Венеции особые условия за его поддержку.
— Их жизнь ничему не учит… — покачал головой император с усмешкой.
— Это ОЧЕНЬ большие деньги.
— Жадность, друг мой, это форма глупости. И порой ОЧЕНЬ большие деньги — всего лишь приманка на крючке рыболова.
— А порой — нет.
— Мехмед активно вербует судостроителей. Как думаешь, зачем? Чтобы даровать Венеции все эти огромные прибыли? Серьезно? Я думаю, что новый султан спит и видит, как вышвыривает христианских моряков из Черного моря. А, быть может, и из востока Средиземноморья.
— Может и так, — чуть подумав, ответил патриарх. — Так что мне сейчас делать? Они же ударят. Точно.
— Ударьте первыми.
— Как же?
— На Халкидонском Вселенском соборе было прямо сказано — монастыри подчинены своему епископы. Сколько в столице монастырей? Заходите туда. Проводите ревизию. И выходите с обвинениями о том, что за словами о тайной милости скрывался обман.
— А если я не найду таких нарушений?
— В ваших интересах их найти. Впрочем, я бы на вашем месте начал с тех монастырей, к которым больше всего может быть вопросов. Оставив наиболее благостные на потом, чтобы показать миру — не одной гребенкой гребем и не все монахи плохи.
— Это будет не так просто, — покачал головой патриарх. — Монастыри не станут подчинять, ссылаясь на обычаи.
— Я поддержу вас своими палатинами. Полагаю, что две сотни латников повысят убедительность патриарха. Не так ли? От вас сейчас требуется действие — как можно скорее зайти в первый монастырь, найти нарушения и выступить с обвинением. То есть, упредить их удар, ломая стратегию атаки. Параллельно мы пустим по городу слух, что уязвленные монахи, что как веками жили за счет христианской общины, будут теперь распускать всякие грязные истории про вас и меня. Дабы оклеветать и отомстить за сказанную правду, как они уже раньше делали много раз.
— Вы понимаете, что это война?
— Война. Но они ее нам объявили давно. Нам — это империи и Церкви. Старая имперская церковь сияла. Ее наполняли ученые и философы, строились великолепные храмы — что чудеса древнего мира. Христианское воинство громило врага, не стесняясь сего, а не как ныне — замаливая свой долг годами. А наше христианское ремесло развивалось семимильными шагами. Как и наука. Древний Пандидактерион блистал уже тогда, когда Болоньи или Сорбонны еще не было даже в замыслах. А что теперь? А что сейчас сталось их усилиями? Оглянитесь. Дело подменено бездействием, а здравая, ясная вера — ритуализмом, мистикой и даже магизмом[1]. Нет, Владыко. Это — старая война. И мы — ее последний рубеж. Дело дошло до триариев, как говорили в старину.
— Последний рубеж… это даже звучит отчаянно. — покачал головой патриарх.
— Попав во врага окружение, лупи его гада на поражение, — оскалился Константин. Внешне вроде бы улыбался, только глаза холодные и жесткие. — Сколько вам нужно времени для подготовки первой атаки?
— Сутки. Завтра вечером я буду готов. Я и мои люди…
Спустя трое суток Папа Римский принял от гонца из Константинополя письмо. Вскрыл его и увидел скупые строки:
« Они попытались убить мою жену. К.»
— И что это значит? — спросил Папа, потрясая практически чистым листом бумаги. — Что там случилось?