— Катастрофа, — осторожно произнес гонец и достал из-за пазухи сложенный вчетверо лист. Развернул его и протянул понтифику. — Эти листовки появились много где на Рождество в Румелии.
— Боже… боже… — прошептал Папа, прочтя ее.
— Император публично осудил их. Но… на днях применил эти тезисы в публичном диспуте с протосом Святой горы, что проходил в Софии. И очень успешно. Народ гудит и кипит.
— А покушение на супругу императора действительно было?
— Да. Целое сражение разыгралось. Но кто его совершил неизвестно.
— Проклятье… — процедил понтифик. — Что-то еще? Нет? Ступайте.
Гонец вышел, а Папа крепко задумался — что со всем этим кошмаром делать. Потому что тезисы рано или поздно доберутся до Болоньи и ударят уже по нему. И ему предстояло решить, как реагировать на слишком резкие, по его мнению, шаги Константина. Да, подкрепленные непроверяемой, но вполне весомой мотивацией. Выдуманной, но он того не знал и уточнить не имел никакой возможности. А вековая схема, завязанная на поиск выгодоприобретателя, рассыпалась.
Почему?
Так вступая в противоречие с очевидным.
Ему уже было известно, что наследный принц нашел доказательства причастности Святой горы к тем воззваниям антиосманским. Через что получалось, что Константину они, конечно, были очень выгодно, но явно совершены не им.
Откуда терялась сама лазейка подобия. Ведь если с тем анонимным воззванием первый раз выступал не император, то почему в этот раз был именно он? Тем более, что до приезда протоса он выступал с их осуждением. А это Папе тоже было известным.
Картина в голове понтифика складывалась.
Но…
В ней император выступал защищающейся стороной, которая просто использовала подходящую конъюнктуру. Отчего Папе становилось особенно тоскливо, ибо он понимал, как начнут долбать уже его и весь корпус католического монашества местные гуманисты и аристократы. Их и раньше критиковали. А тут…
Хуже того, ему уже доложили, что Мехмед начал подготовку к осаде. И Папа откровенно переживал о том, что опасные сведения, которыми владел Константин, могли после падения города оказаться в руках мусульман. И у него кровь стыла в жилах от того, что там может оказаться еще сверху к известному уже, и какими последствиями оно аукнется…
А где-то там тихим образом шел корабль, который вел послание в Болонский университет, подписанное ближайшим сподвижником нового байло Венеции. Формально — анонимно. Но, фактически, довольно легко можно связать его с конкретной личностью. И там, в том послании был «самый жир», как сказали бы в будущем. То есть, не только сами семь тезисов, но и слегка приукрашенная «стенограмма» дебатов в Софии. Так что в самое ближайшее время Италию ожидал удивительный цирк. И Венецию в особенности…
[1] Здесь Константин нападает на концепцию исихазма, которая подразумевала «умную молитву» как инструмент общения с Богом и поиск незримого Фаворского света, через который личные, индивидуальные мистические практики возводились чрезвычайно высоко. Выступая в оппозицию обычной мирской «нечистой» вере, как высший эталон «святости».
Часть 3
Глава 10
1451, февраль, 7. Эдирне (Адрианополь)
Мехмед сидел на отцовском троне и смотрел на письмо, что покоилось на серебряном подносе перед ним.
Одинокое.
И на первый взгляд невзрачное.
Испытывая при этом удивительную гамму эмоций — от сильнейшего раздражения до банального страха. Он ненавидел Константина и считал делом чести того сковырнуть. Но… и Халил-паша говорил, и он сам о том думал, полагая, будто бы тот сможет как-то весомо напакостить и сорвать подготовку к осаде.
— Повелитель, — осторожно произнес великий визирь, — вы позволите, я распоряжусь вскрыть послание?
— Да, — нехотя ответил султан, глядя на это письмо как на что-то безумно ядовитое и опасное.
Один из визирей, подчинившись жесту Халил-паши, подошел и несколько неловкими движениями открыл письмо.
— Читай, — чуть хрипло приказал султан.
— Здесь на эллинском, я его не разумею. — побледнев, ответил тот.
— А кто разумеет?
— Что ты врешь⁈ — рявкнул Халил-паша на этого визиря. — Читай!
Тот замялся, явно не желая этого делать. Но… выдохнул и начал читать это жуткое послание. Сначала само-собой «шапку» и чин по чину выведенную титулатуру.
А потом…
'… с прискорбием вынужден сообщить, что принц Орхан, что гостевал у меня и моего брата, а до того и у отца долгие годы — сбежал. Поначалу мы искали его в городе, перевернув его кверху дном. Но совсем недавно он прислал мне письмо, сообщив, будто бы благополучно добрался до бея Ак-Коюнлу, где его очень тепло приняли. И, как он пишет, сватают за него дочь Узун-Хасана брата бея.