Ночь прошла спокойно, а на рассвете московских воевод разбудил гонец из авангарда с донесением: самозванец покинул монастырь Николы на Угреше, а Трубецкой вывел казаков из Коломенского и в походном порядке направил к Коломне.
Мстиславский вздохнул с облегчением, сказал Голицыну:
— Воротим и мы стрельцов в Москву...
В Николином монастыре спешно грузили на возы рундуки со скарбом, в громоздкую колымагу закладывали лошадей, суетилась челядь. Из келий выглядывали монахи, крестились:
— Слава Тебе, Господи, покидает самозванец обитель. Вор и пьяница, а не царь. И царица его бесстыжая, за стол в трапезной лезла, лба не перекрестив, на богослужения не являлась...
За монастырской оградой казаки-донцы разбирались по сотням, слышались негромкие команды.
Во дворе переминался с ноги на ногу самозванец, одетый в однорядку, под которой плотно облегал тело становой кафтан. Лжедимитрий ждал Марину, нетерпеливо поглядывая на дверь. Рядом с самозванцем стоял Заруцкий в синем жупане, подбитом серым каракулем, и в каракулевой папахе.
Атаман говорил:
— Сапега, сучий сын, не токмо от боя с коронным уклонился, но и заявил готовность служить королю.
У Лжедимитрия лицо опухшее, измятое, бросил раздражённо:
— Сапега — лях, а почто русич Трубецкой, ещё Мстиславского не видя, хвост поджал?
Заруцкий на вопрос не ответил, своё вёл:
— Старосте усвятскому тебя, государь, держаться бы, а он изменой промышляет.
Наконец появилась Мнишек. На ней поверх телогреи наброшена червлёная шуба: Марина последнее время зябла. Пышные волосы едва прикрывала бобровая шапочка. Посмотрела на полуденное небо и, скользнув взглядом по монастырскому подворью, ступила на подножку колымаги. Вслед за Мариной во вторую колымагу полезли пани Аделина и кормилица с запеленутым царевичем. Лжедимитрию подвели коня, придержали стремя. Он уселся в отделанное серебряным узорочьем седло, дал знак, защёлкали бичи, и царский поезд тронулся в стовёрстый путь. Самозванец, так и не дождавшись, когда Кремль примет его, велел возвращаться в Калугу...
На четвёртые сутки, уже за Каширой, наткнулись на стоянку орды: городок войлочных кибиток, крытые телеги, горят костры, кизячный дым по земле стелется. Ногаи своими делами заняты, а в низине пасётся табун и, точно степные коршуны, хохлятся в сёдлах табунщики.
Лжедимитрий привстал в стременах, нюхнул воздух:
— Урусов кобылятину варит. Да вон и сам он жалует.
От ханского дворца спешил князь Пётр, а за ним его мурзы и беки. Скинув соболиный малахай, Урусов поклонился. В раскосых глазах подобострастие:
— Царь бачка, ногаи к тебе кочуют.
— Заворачивай орду в Калугу, князь Пётр, — промолвил самозванец и повернулся к Заруцкому: — Вели, боярин, поезду не мешкать.
— Обиду чинишь, бачка-государь. Тебя кумыс ждёт, мясо молодой кобылицы. Ешь, пей.
— Недосуг, князь Пётр, — отмахнулся Лжедимитрий. — Да и знать надобно, царь кобылятину не ест. Да и тебе, Петруха, не резон: чать, крещёный.
Тронул коня. За ним потянулись колымаги, обоз, двинулись казаки.
Урусов оскалился злобно:
— Шайтан! — и сплюнул.
Постояв, пока поезд отъедет, поковылял к юрте. За ним пошли беки и мурзы.
Отвёл Трубецкой казаков и ратников к Коломне, велел город укреплять. За работами сам догляд ал. На нерадивых покрикивал:
— Ворон не ловите, пошевеливайся!
Малый из земских на князя загляделся. Трубецкой на него закричал:
— Я не девка, тащи плетень!
За острогом ратники ставили туры, подсыпали земляной вал, выставили пушчонки затинные, а черкасцы возами огородились, коней в безопасное место свели.
Ещё в Тушине явился князь Трубецкой к самозванцу и с той поры ему служил верой и правдой, хотя и знал, никакой он не царь Димитрий. Однако чем Шуйский лучше?
И Трубецкой на этот вопрос сам себе отвечал: государство в развале, нет тишины на Руси, а Речь Посполитая тем пользуется...
Прогнали царя Василия, взяли бояре власть на себя, и опять не изменил Трубецкой Лжедимитрию... Не мог князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой смириться и с боярским предательством. Иначе он и не считал сговор бояр с поляками. Разве принесёт Владислав мир на Русь? Не будет и согласия на Русской земле, ибо за спиной королевича стоит Сигизмунд. Заберёт Речь Посполитая Смоленск и северные городки, вольготно заживут ляхи и литва в России, а латиняне станут притеснять православных. Коронный гетман того и гляди в Москву вступит, заставит московитов Владиславу присягать. Князь Трубецкой слово себе дал: королевича государем не признавать, а с ляхами и литвой воевать, покуда они Русь не покинут.