Матвей Верёвкин никак не мог понять, какая сила держит лавру, ведь её осадили лучшие силы тушинцев. И это при том пушкарном наряде, какой подтянули к лавре... Лжедимитрий согласен с Ружинским: падёт лавра — и не устоят Вологда и Устюг. Покорив этот богатый край, Сапега с Лисовским пойдут на Новгород и помешают Скопину-Шуйскому получить поддержку свеев. А там и Москве не устоять. Там, за её стенами, есть недовольные Василием Шуйским... Видит бог, заговор породил царя Василия, заговор и погубит...
Самозванец поднялся:
— Вельможные гетманы, воеводы и атаманы, согласимся с князем Романом: надобно поспешать со взятием лавры.
Посеял Андрейка в душе Тимоши сомнение, стал тот присматриваться, и будто пелена с глаз спала. Теперь и сам видел, какой разор ляхи и литва чинят, над российским людом глумятся. А в Тушине царь Димитрий панам вельможным пиры задаёт, буйство и скандалы повседневные.
Засомневался Тимоша в царственном происхождении Димитрия, и решили они с Андрейкой по весне покинуть Тушино.
Однажды проходил Тимоша мимо малых хором, в каких жил митрополит, Приостановился, постоял самую малость да и за ручку двери взялся. Отбил снег с лаптей, в палату вступил. Полумрак. В святом углу лампада тлеет, на аналое свеча горит и тишина благоговейная. У образов Филарет в чёрной шёлковой рясе крестится истово,, на вошедшего внимания не обратил. Снял шапку Тимоша, подождал смиренно.
Но вот Филарет кончил молиться, повернулся. Упал Тимоша на колени:
— Виниться хочу, владыко!
— Тяжки вины твои, человек, вижу.
— Тяжки, владыко, ох как тяжки. Простятся ли мне?
— Всевышний возложил на нас бремя, Он же и спасёт нас! Виниться пришёл, однако стан разбойничий, вертеп место ли для покаяния? Седни снимутся грехи, завтра новые обретёшь!
— Вразуми, владыко.
— И сказано в Священном Писании: «Блажен человек, которого вразумляет Бог, и потому наказания Вседержителева не отвергай». Оглянись, раб Божий! Кому служишь? Посягнувшим на отечество твоё, на веру твою! Стань за правду, и тогда не мной, Господом снимутся вины твои. Иди и помни, человек: в Боге спасение твоё, в Боге!
В Галиче Лисовский не задержался, пошёл на Суздаль. Но едва отряды гетмана покинули Галич, как галичские ополченцы и поморские дружины, поддержанные вологодцами, снова подступили к Ярославлю и Костроме. Вскоре сюда подтянулись каргопольцы и белозерцы, посланные Скопиным-Шуйским. Их воеводы Никита Вышеславский, Григорий Бородин и Евсей Рязанов в первые дни марта заняли Ярославль. А из Москвы к Костроме пробился воевода Давид Жеребцов и овладел городом. Бежавшие из Костромы казаки и гусары с воеводой Вельяминовым закрылись в Ипатьевском монастыре...
На окраине Тушина в крестьянской избе сумерничали Молчанов с Шаховским. Сидели за сосновым столом, на широкой лавке, плечом к плечу, разговор вели не торопко, не таясь друг друга. На выскобленной столешнице лежали круто сваренные яйца, куски мяса на деревянном блюде, четвертинка нарезанного сала, очищенные луковицы и ломти ржаного хлеба.
Князь Григорий окольничего хоть и презирал, однако виду не подавал. Чать, Молчанов у самозванца в милости, ко всему окольничего и Шаховского служба первому Лжедимитрию связывала.
Григорий Петрович, увидев второго самозванца, разочаровался. Тот, первый, ума был скорого и глубокого, речь ручьём текла, и историю знал, языками владел, а этот, хоть и латинскому обучен, на мысль скупой и остроумием не блещет.
Князь локтями в столешницу упёрся, голову к окольничему повернул:
— А скажи, Михайло, где сыскал такого Димитрия?
Аль на всю Речь Посполитую самый захудалый?
Молчанов выпил браги, с хрустом откусил от сочной луковицы, прожевал. Вечерний свет почти не проникал в избу сквозь затянутое бычьим пузырём оконце, что под самым потолком.
— В Варшаве, в шинке жида Янкеля сыскался. Пан Меховецкий ко мне привёз, я канцлера Льва Сапегу уведомил, а он — короля. Дмитрий Жигмунду приглянулся.
— Скор на обещания?
— По всему. Речи Посполитой земли российской и городов посулил, а папе римскому — веру латинскую принять и унию церковную.
— Оттого паны себя на Руси хозяевами мнят, бояр от самозванца оттеснили. Ох, Михайло, чую, коли в Москву и вступим, не стихнуть смуте. Не смирится люд с засильем иноземцев.
— Пей, князь Григорий Петрович, не гадай наперёд — чать, не цыганка, — чему быть, того не миновать. Нам с тобой одним днём жить... Меня Димитрий в Москву шлёт, отай. Тебе, князь, доверю. Ты, поди, слыхивал, кто царевича Фёдора и жену Бориса Годунова жизни решил? Мы с Голицыным и Мосальским. О том и хочу напомнить князю Василию Васильевичу...