— Не впустим Жигмунда!
Повернулся Шеин к Горчакову и стрелецким головам:
— Слышите, воины, голос Церкви и люда?
— Мы государем посланы город боронить и стоять будем, покуда живы, — ответили стрелецкие начальники.
— На том крест целовать, — сказал Шеин, и всем миром отправились в собор.
Тут же и ответ королю сочинили: «Мы в храме Богоматери дали обет не изменять государю нашему, Василию Иоанновичу, а тебе, королю, и твоим панам не раболепствовать вовеки...»
Послам королевским Шеин добавил изустно:
— Мы гордыни не несём, но и чести российской не уроним...
Той же ночью заполыхали многие избы и дома посада, укрылся люд за крепостными стенами. Разбили ляхи и литва стан на самом берегу Днепра, между монастырями Троицким, Спасским и Борисоглебским. У кручи казаки свой табор возами огородили. Королевские пушкари батарей возвели, смотрят зевы орудий на стены и башни города. А на взгорочке поставили шляхтичи королевский шатёр, просторный, шитый серебряной нитью.
Разлилось людское море по правобережью. Полощет ветер хоругви и хвостатые казачьи бунчуки, а у королевского шатра золотится стяг Сигизмунда. Весело играет музыка, дымятся походные кухни. Поят казаки и гусары коней в днепровской воде, гомон и крики далеко слышатся.
Вторую неделю в Польском стане стучали топоры, вязали лестницы и щиты, готовились к приступу.
По деревянной скрипучей лестнице Шеин поднялся на верхний ярус сторожевой башни. Через прорези бойниц вольно гулял сквозняк, рвал полы плаща, теребил бороду. За спиной Шеина стрелецкий голова проворчал:
— Незваные гости. Вишь, петушатся. Ну да бог не выдаст — свинья не съест.
— Караулы усиль, Сидоркин, да пушкарям от пушек не отлучаться. Повелеть бабам костры жечь и воду кипятить. А стрельцов наизготове держите. Со дня на день на приступ полезут, вражьи дети.
— Стрельцы, Михайло Борисович, и ночами кафтаны и сапоги не стягивают, одемши и в постель укладываются.
— Они своё отоспались со стрельчихами, отмиловались, нынче службу исполнять час настал.
Навалившись животом на каменный выступ, Шеин свесил голову. Лежал долго, потом поднялся, глянул в глаза стрелецкому голове:
— Говоришь, гости незваные? Так мы их так и потчевать станем. А посему надо нам, Сидоркин, наизготове быть, дабы недруги нас врасплох не застали.
Смоленск пробудился в тревоге. Печально отзвонили колокола к заутрене. На той стороне Днепра, за дальним лесом, догорала заря, багряная, холодная. Порывистый ветер гнал тёмную волну, будоражил воду.
Рассвет коронный гетман Жолкевский встретил в седле. В сопровождении десятка гусар он в который раз объезжал смоленские укрепления. Через зрительную трубу всматривался в городские стены и башни, рвы и палисады, В зелени деревьев и кустарников — пепелища пожарищ, редкие уцелевшие домики посада. Высятся за стенами церковные купола. Жолкевскому известно о городе всё: и сколько стрельцов, и где какая толщина стен, как называют башни и сколько орудий в Смоленске. Задолго выведал гетман.
Миновав огневой наряд, Станислав Жолкевский направил коня к угловой башне. Ещё в первый раз коронный обратил внимание на ров с пологими стенами, заросли — доброе укрытие.
Из-за леса выскользнул край солнца, брызнуло лучами на золото куполов и крестов. Зрительная труба выхватывала то один кусок стены, то другой: прорези бойниц, пушки, кованые ворота. Чуть задержался взгляд на Грановитой башне и тут же уполз...
Нет, нелегко будет овладеть Смоленском. Слова Сигизмунда вспомнил, когда пересекли рубеж. Он сказал Вишневецкому:
— Князь Адам, царь Димитрий, взяв в жёны пани Марину, обещал вашему тестю Смоленск. Я позволяю вам первому вступить в город...
Жолкевский поморщился, ум опытного воеводы подсказывал: Смоленск надолго прикуёт коронное войско. Пока тепло, куда ни шло, но в метель и морозы? Король с канцлером отсидятся в Варшаве, а ему, коронному, оставят все ратные заботы...
Со стены пальнуло орудие, закучерявилось белёсое пороховое облачко, и, взрыхлив землю, неподалёку от Жолкевского упало ядро, закружилось. Коронный гетман повернул коня, поскакал к королевскому шатру.
Блёклый рассвет проник в избу. Андрейка приподнял голову, прислушался. Варварушка и Дарья ещё спали. Стараясь не шуметь, спустился с полатей, вышел во двор. Небо очистилось от звёзд, начиналось тёплое утро, хотя и минула первая неделя осени. Лист на дереве висел всё ещё зелёный, сочный. Набрав сена и подложив коню и корове, Андрейка сел на старый пенёк, подумал, что сегодня надобно заняться крышей, подправить стропила и перекрыть свежей соломой: старая от дождей и времени почернела, сгнила.