Под Калязином, где речка Жабна впадает в Волгу, расположились, дали Сапеге переправиться и навязали бой.
Начал сражение небольшой отряд шведов. Они потеснили пеших шляхтичей, но тут на рыцарей кинулась литовская хоругвь. Напрасно предводитель шведов взывал к рыцарям, они пятились. Сапега бросил в бой все свои сиры. Их сдержали новгородские и заволжские полки.
С правого крыла, изрубив заслон, прорвались гусары. И по ним пальнул огневой наряд, остановил, заставил повернуть коней.
В самый разгар сражения Скопин-Шуйский бросил в рой воевод Валуева с Жеребцовым. Не выдержав натиска, войско Сапеги, неся большие потери, отступило к Дмитрову...
С Белого озера и с Устюга Великого с бережением надлежащим доставили в Тверь деньги для шведов, после чего рыцари вслед за войском Скопина-Шуйского двинулись на Переславль-Залесский.
Освободив город от тушинцев, князь Михайло повернул на Александровскую слободу, овладение которой позволяло доставлять в Москву продовольствие.
К Александровской слободе на соединение со Скопиным-Шуйским из Нижнего Новгорода направился и Шереметев.
Сидевшие в Александровской слободе тушинцы сопротивления не оказали, поспешили убраться в Тушино. Вступив в слободу, Скопин-Шуйский решил дождаться Шереметева, чтобы совместно идти к Москве, а пока же велел Жеребцову и Валуеву поспешать на помощь осаждённой лавре.
Близилась зима. С полпути начался снегопад. Ратники расчищали дорогу, торопились.
Узнав о походе воевод, Сапега срочно снял осаду, опасаясь, что за передовыми полками явится и сам Скопин-Шуйский...
С монастырских стен палили пушки, ядра поднимали столбы земли и снега, крушили обозные телеги и орудия, выступившие из лавры стрельцы и оружные мужики мешали отходу.
К вечеру утянули ляхи и литва пушки, увезли пороховое зелье и ядра, очистился лагерь. Артамошка Акинфиев смотрел, как отходят ляхи и литва, и радость его перемешивалась с горечью, когда думал, сколько погибло: и Берсень, и мужики клементьевские, и из других сел, сколько стрельцов и монахов, защищавших лавру... А численность им архимандрит Иоасаф ведёт...
Маленький, сухонький архимандрит, в трудные дни вдохновлявший слабых духом, в то время когда Сапега уводил своё войско, стоял у мощей Сергия Радонежского, шептал сквозь слёзы:
— Благословен тот миг, Господи, когда услышал нас, грешных, страждущих. Всё ли исполнил яз своими деяниями малыми для обители и отечества? Письмами укреплял дух мирян, взывал люд на сопротивление латинянам, сохранять верность государю московскому... — И губы архимандрита шепчут евангельское: — «Да принесут горы мир людям и холмы правду...»
Правду о долгой осаде лавры Сергия Радонежского, о голоде и о смертях безвинных детей и старцев, воинов и монахов, пахарей и ремесленников...
— Господи, прими их души, — просит Иоасаф.
Едва сняли тушинцы осаду, как на другой день в лавру вступили воеводы Валуев и Жеребцов.
Шереметев Александровскую слободу не честил. Да и за что ему было любить её? Мрачная вотчина царя Ивана Васильевича Грозного! Сколько здесь крови боярской пролито, десятки бадеек, сотни? Поди теперь, разберись. А у шереметевского рода была, ко всему, своя боль...
В лето 7089-е, а от Рождества Христова в 1581 году в Александровской слободе, куда царь Грозный перебрался из Москвы со своими верными опричниками, произошёл случай, на многие лета предопределивший ход истории России.
— В день 14 ноября-грудня царь Иван Васильевич, пребывая в недобром духе, Бог весть зачем забрёл на дворцовую половину сына и повстречал невестку, молодую жену царевича, в ночной сорочке и с неприкрытой головой.
С бранью, достойной царя Грозного, накинулся он на невестку. На крик в палату вбежал царевич Иван, кинулся в защиту беременной жены. В безумном гневе царь ударил сына посохом. Обливаясь кровью, замертво упал царевич...
В молитвах и лютых казнях искал сыноубийца душевного успокоения, а не найдя, творил блуд и кровавые оргии...
Смерть царевича Ивана лишила Россию здравого наследника престола, и потому после смерти Грозного царский престол достался слабоумному Фёдору, со смертью которого оборвалась династия Рюриковичей...
России предстояло избрать царя и положить начало новой династии, а пока истории угодно было предпослать российской земле смуту и мор.