Ниночка от избытка нежных чувств к своей взрослой подружке, понимая её одиночество, как своё, и от навалившегося внезапно понимания собственного одиночества, или от грустной мелодии за стенкой начинала плакать, тихонько всхлипывая и сморкаясь в белый платок с мелким кружевом по кайме. Ей не надо было ничего объяснять, такие люди понимали другого быстрей, чем себя в минуты слабого сопротивления жизненным неудачам. Такие люди, как Ниночка, были верными друзьями, но только тем, кто сам умел страдать и не мешал страдать другому. И вот Инесса была самым любимым другом, она не мешала Ниночке плакать за стенкой, но всегда утешала её мелкими подарками: книгой или билетиком на спектакль.
Ниночка была тайно влюблена в Эдуарда только на время появления в их квартире. Его одеколон волновал её воображение, а влажный взгляд зелёных глаз скользил всегда мимо Ниночкиных светло-серых глазок, не давая ей повод надеяться хотя бы на то, что он заметит её существование не как горничной Инессы, а как самостоятельную единицу женского пола, с вполне гордым характером и несокрушимой верой в своё светлое замужнее будущее. Конечно, она не собиралась отбивать Эдуарда у своей подруги по одиночеству, такой змеиной мысли не могло быть в её чистой душе, но что она могла сделать с этой стихией в своей чистой душе, как успокоить женское волнение, когда в щёлочке Инессиной двери гас намёк на подобие света, слегка струящегося сквозь живописную ткань старого абажура с бахромой? У Ниночки сразу начинала кружиться голова, она запирала дверь на три оборота, будто боялась, что Эдуард, бросив на собачью кушетку Инессу, будет ломиться в её дверь, требуя всяческих ласк и её полной отдачи ему. Зажав уши ладонями, Ниночка зажмуривала глазки, ей не хотелось слышать эту возникшую многозначительную тишину, которая насильно рисовала в её мозгу разные интимные сцены из жизни девушек лёгкого поведения и призывала её принять участие в этом безрассудстве. Инессы в этих сценах не было, она вообще забывала про неё, только Эдуард, она и зачем-то эти девицы прыгали с мысли на мысль, которые Ниночка пыталась уничтожить слезами, начиная тихонько плакать и кусать краешек платка, и от переживаний засыпала в темноте. Через полчаса в тишину врывались скрипки с пластинки Брамса и нервный смех изменника своей жены Эдуарда. Но Ниночка, заснув от пережитых эмоций, уже не слышала, как открывалась дверь, лёгкой походкой Инесса бежала в ванную, а Эдуард тяжело скрипел по паркету и закуривал свои ароматные сигареты. Потом он подходил к Ниночкиной двери, легонько стучал костяшками пальцев и говорил в дверь:
– А нельзя ли кофейку заварить?
– Слушай, не стыдно тебе, девчонка уже спит, дома попьёшь, а может, останешься? – спрашивала его с надеждой Инесса.
Ниночка просыпалась от стука, опять огорчалась, выходила и подавала ему шарф и пальто, висевший у входа, чтоб хоть немного побыть с ним рядом, дотронуться до его вялой руки и почувствовать дивный для неё аромат ужасного Шипра. Он, так и не посмотрев в её ожидающие глазки, чмокал в щёку Инессу и спешно, почти бегом, уже совсем отстранённый, выходил из их огромной коммуналки под неодобрительные взгляды случайно оказавшихся в коридоре соседок. Инесса при этом победоносно шла на кухню и с шумом мыла и без того чистые чашки.