«История иррациональна, молодые люди. У ней своя органическая, а для нас, может быть, непостижимая ткань. Если хотите, история река, у нее свои законы течений, поворотов, завихрений. Но приходят умники и говорят: что она загнивающий пруд, и надо перепустить ее в другую лучшую яму, только правильно выбрать место, где канаву прокопать. Но реку, но струю прервать нельзя, ее только на вершок разорви — уже нет струи. А нам предлагают ее на тысячу саженей разорвать».
Блестящий писатель, сумевший с глубочайшим талантом раскрыть в таких своих книгах, как «Раковый корпус», «В круге первом» и др. картину общественно-политической жизни России, при сталинском режиме, дум и переживаний людей, оказался беспомощным, когда он в книге «Август 1914» приложил к историческим событиям искусственно придуманную им концепцию. И эта философия, смахивающая на детский лепет, противопоставляется им марксизму.
Вызывает удивление, как самоуверенно Солженицын конструирует свою доктрину, отвлекаясь от взглядов всех русских философов разных направлений и опираясь только на взгляды славянофилов, давно утративших почву в народной жизни. Но перейдем, однако, к основной идее Солженицына. Действительно ли коммунистическая партия России образовалась, выросла и окрепла не на русской почве, а вскормлена, вспоена на идеологии, занесенной извне, чуждой русскому характеру, русской культуре, русской традиции, русской общественной мысли и русским интересам?
Никто не может оспаривать, что Российская социал-демократическая партия является воспреемницей и продолжательницей идей прогрессивной русской интеллигенции, унаследовавшей культуру и традиции русских просветителей ХIХ-го века. Это лучше всех, с исчерпывающей полнотой продемонстрировали Н. Бердяев в своих книгах «Истоки и смысл русского коммунизма», «Духи русской революции»; Н. О. Лосский — «О характере русского народа»; А. И. Герцен и Г. В. Плеханов в своих статьях о просветителях XIX века, и т. д.
Революционная часть русской интеллигенции, возглавившая оба крыла социал-демократической партии, воспитывалась на свободолюбивых идеях, привитых Пушкиным и Лермонтовым, поэтами-декабристами, Некрасовым и др., на критике реакционной философии, истории, литературы, вышедшей из-под пера Белинского, Добролюбова, Чернышевского и др. Но как раз имена перечисленных и близких к ним по духу русских революционных демократов, предшественников РСДРП, А. И. Солженицын не приемлет. В книге «Бодался теленок с дубом» он останавливается на взглядах критика Чалмаева, изложенных им в журнале «Молодая гвардия».
«Да, — писал А. И. Солженицын, — можно выделить, перечислить и оценить отдельные мысли из смежных статей «Молодой гвардии», весьма неожиданные для советской печати».
И дальше он приводит мысли этого критика, созвучные ему, а в скобках дает им свою оценку:
«1. Нравственное предпочтение «пустынножителям», «духовным ратоборцам», раскольникам перед революционными демократами (как прохороводили они нас от Чернышевского до Керенского). («Честно говоря, присоединяюсь», — пишет Солженицын).
«2. Что в дискуссиях «Современника» мельчали и покрывались публицистическим налетом культурные ценности 30-х годов ХIX-го столетия». («От вечного? — мельчали, конечно».).
«3. Что передвижники не выражали народной тоски по идеалу красоты, по нравственной силе, а Нестеров и Врубель возродили ее». («Не может быть оспорено».).
«4. Что в 1910 годы культура сделала новые шаги в художественном развитии человечества, и упреки Горькому за оплевывание этого десятилетия». («Не вызывает сомнений».).
«5. Народ хочет быть не только сытым, но и вечным». («А уж если не так, то ничего мы не стоим»).
«6. Земля вечное и обязательное, в отрыве от нее не жизнь». («Да, я ощущаю так»).
«7. Деревня оплот отечественных традиций». («Опоздано. Сейчас, увы, уже не оплот, ибо деревню убили. Но было так. Разве царский Санкт-Петербург? Или Москва пятилеток?»).
«8. Еще купечество ярко проявляло в себе русский национальный дух». («Да, не меньше крестьянства. А сгусток национальной энергии наибольший»).
«9. Народная речь — питание поэзии». («На том стою и я».).
В этом перечне взглядов Солженицына, которые составляют основу его философских принципов, дан также и перечень вопросов, которые разделяют его мировоззрение от марксизма.
Перед нами, таким образом, вырисовываются две концепции. С одной стороны, доктрина марксизма, которая, если говорить о российской почве, берет свое начало от Радищева, декабристов, Белинского, Герцена, Чернышевского, Добролюбова, народовольцев, «Земли и воли», «Черного передела», «Группы освобождения труда» — предшественников революционного марксизма в России.
С другой стороны, концепция Солженицына, которая берет свое начало от «пустынножителей», «духовных ратоборцев», раскольников, славянофилов, являющихся предшественниками идей Солженицына. Последний так же, как и славянофилы и народники, верит в особый путь развития России. Отрицает роль классовой борьбы и приемлемость для России демократии. Подчеркивает роль деревни как оплота отечественной традиции и выдающуюся роль православия в воспитании русского народа.
Отмечая близкие его взглядам нотки в статьях Чалмаева и других «смежных статьях» «Молодой гвардии», А. И. Солженицын резко критикует авторов этих статей за их стремление совместить русскую национальную идею с коммунизмом.
«Конечно, — пишет Солженицын, — идея эта была разряжена в коммунистический лоскутный наряд, то и дело авторы, повторяя коммунистическую присягу, лбом стучали перед идеологией, кровавую революцию прославляя как «красивое праздничное деяние» — и тем самым впадая в уничтожающее противоречие, ибо коммунистичность истребляет всякую национальную идею (как это и произошло на нашей земле), невозможно быть коммунистом и русским… надо выбирать». («Бодался теленок с дубом»).
Противоположную Солженицыну точку зрения изложил выдающийся русский историк-философ религиозно-православного направления Н. Бердяев, в своей книге «Истоки и смысл русского коммунизма».
«Большевизм, — говорил Бердяев, — гораздо более традиционен, чем это принято думать, он согласен со своеобразием русского исторического процесса. Произошла русификация и ориентализация марксизма.
…Но самый большой парадокс в судьбе России и русской революции в том, что либеральные идеи, идеи права, как и идеи социального реформизма, оказались в России утопическими. Большевизм же оказался наименее утопическим и наиболее реалистическим, наиболее соответствующим ситуации, как она сложилась в России в 1917 году, и наиболее верным некоторым исконным русским традициям и русским исканиям универсальной социальной правды, понятой максималистически, и русским методам управления и властвования насилием. Это было определено всем ходом русской истории, но также и слабостью у нас творческих духовных сил. Коммунизм оказался неотвратимой судьбой России, внутренним моментом в судьбе русского народа…
…Русская революция универсальна по своим принципам, как и всякая большая революция (чего Солженицын не понимает), она свершилась под символикой интернационала, но она же и глубоко национальна, и национализируется все более и более по своим результатам… Только в России могла произойти коммунистическая революция. Русский коммунизм должен представляться людям запада коммунизмом азиатским… Самый интернационализм русской коммунистической революции — чисто русский, национальный».