Оберон отпер два замка, засов и открыл дверь. Мы очутились в просторной комнате с полукруглым эркером, расположенным в угловой башенке. Эркер был снабжен четырьмя высокими, от пола до потолка, окнами. В комнате царил полумрак, ее озарял только оранжевый свет заходящего солнца. Я шагнула к эркеру и увидела Гудзон. Вид напоминал пейзаж, который открывался из апартаментов Уилла Хьюза. Может, потусторонние существа любят любоваться водой? Или они приобретали недвижимость и снимали квартиры с помощью магии?
— Симпатичное жилище, — сказала я.
— Спасибо.
Хозяин бросил ключи в керамическую миску на письменном столе и щелкнул выключателем. В комнате стало светло, и я обнаружила, что стены увешаны фотографиями в рамках, рисунками, акварелями, пастелями и живописными полотнами. Мое внимание привлек карандашный набросок мужского лица, преображающегося в крыло бабочки. Я узнала черты Оберона, а подпись под рисунком явно поставил Пикассо. Попадались и другие его изображения — портрет маслом в тюрбане и с жемчужной серьгой, и второе полотно — он сидел в окружении роскошных гобеленов. Кроме того, Оберон с дредами был нарисован на створках шелковой ширмы четырьмя разными цветами флуоресцентных красок. А еще я увидела карандашный этюд, на котором Оберон изображался возлежащим на облаке с вытянутым указательным пальцем. Рядом находилась черно-белая фотография, на которой он, обнаженный, свернулся внутри лилии на высоком стебле.
— Вы знали каждого автора? — воскликнула я восхищенно. Меня больше всего смутила древность моего наставника, нежели его волшебные фокусы.
— Я объяснял тебе, что в отношениях между творцом и феями выигрывают оба. Это, — Оберон обвел рукой множество бесценных произведений искусства, — дары благодарности.
Я подошла к полотну Сан Леона. Его колорит сразу бросился мне в глаза. Женщина в желто-розовом стояла на холме, усыпанном лиловыми цветами. На ее длинных, до пояса, волосах отражались лучи солнца, садящегося позади каменной башни. Я шагнула ближе к портрету. Да, женщина напоминала мою маму, но когда Сан Леон мог видеть ее в таком облике?
— Он говорил мне, — произнес Оберон в ответ на незаданный вопрос, — что сюжет ему приснился.
— Я одного не понимаю, — сердито сказала, боясь разрыдаться. — Если вы были другом Сан Леона и видели портрет моей матери, значит, вы должны были знать обо мне. Вы ведь жили в паре кварталах от меня! Наверняка вы слышали о том, что моя мать погибла в автокатастрофе. Почему же вы не появились тогда? Почему не попытались начать мое обучение?
— Маргарита взяла с меня слово, что я не стану так делать. Она не хотела, чтобы ты приняла на себя роль хранительницы.
В первое мгновение я утратила способность здраво рассуждать. Я вспомнила наше возвращение с Род-Айленда. Мама уверяла, что я могу стать кем угодно, и она не хочет меня сдерживать. У меня есть свобода выбора. Так ведут себя свободомыслящие матери, когда общаются со своими дочерьми. Но она имела в виду другое — свободу от четырехсотлетней клятвы.
— А теперь? — осведомилась я.
— Я сдержал обещание. Все изменил Уилл Хьюз… и вот это.
Оберон кивнул в сторону окна. Проследив за его взглядом, я посмотрела на Гудзон, сверкающий в последних лучах заката. Небо над Нью-Джерси было ясным — и на нем уже появились первые звезды — но южнее, возле статуи Свободы, залив затянул грязно-желтый туман. Мгла ползла на север по реке… а точнее, выпячивалась и извивалась, будто являлась мешком, а нечто внутри нее рвалось на свободу.
— Что это? — испуганно спросила я.
— Отчаяние и Раздор, — вымолвил Оберон, и впервые в его мягком, мелодичном голосе появилась дрожь испуга. — Демоны прячутся в тумане.
СТРАНСТВУЮЩЕЕ ОКО
Оберон отдал мне картину Сан Леона, чтобы я показала ее Роману, но сначала велел отправляться домой.
— Ночью я за твоим отцом пригляжу, — заявил он. — Тебе надо отдохнуть. А завтра мы примемся за твое обучение всерьез.
У меня не было сил спорить. Мне просто хотелось подольше постоять под горячим душем и поспать часов двенадцать. Но когда я вошла в таунхаус, то поняла — моим мечтам сбыться не суждено.
— Где ты пропадала? — взвизгнула Бекки, выбежав мне навстречу из кухни. Ее аура пылала ослепительно-оранжевым, и я изумилась — как я могла не замечать таких красок столько лет? — Мы чуть не спятили!