Теперь настала пора Ромма проявить свои созидательные способности. Он купил множество рубанков, молотков, стамесок и устроил себе на даче настоящую столярную мастерскую. Почти вся мебель в его кабинете была сделана его собственными руками, начиная от большого письменного стола, на который он с большой гордостью взгромоздил свою пишущую машинку. Этой машинкой он оправдывал бытующее мнение, что Ромм является «лучшим литератором среди кинематографистов».
Пока он работал со столярными инструментами, он был счастлив, отдыхал от московских проблем по-настоящему. В конце концов он полюбил и сад. Кузьмина утверждает, что «он был лично знаком с каждым посаженным кустиком и цветком. С каждым бутоном и с каждым вылезшим из земли ростком».
Ромм вставал очень рано и успевал обежать весь участок. Кузьмина еле-еле за ним поспевала, чтобы услышать «его радостные крики:
— Лешка, ты посмотри, что у тебя творится! Открылись пять тюльпанов! Остальные вот-вот… Появились бутоны на ругозах! Как это красиво…»
Михаил Ильич никогда не давал срезать цветы, утверждал, что им больно.
Ромм был великим грибником. Появление грибов в лесу для него было настоящим праздником. Кузьмина утверждает, что «Ромм мог чуть не целый день ходить по лесной путанице и выуживать грибы в самых удивительных местах. Каждый грибок он аккуратно зачищал и домой приносил корзину, как с витрины». Но главное, Ромм приносил домой и совсем незнакомые грибы, на «вид зловещие», которые он блистательно знал благодаря справочнику на немецком языке. Споры же насчет съедобности того или иного гриба Михаил Ильич решал просто. Он отгрызал кусок от гриба, дегустировал и говорил:
— А я вот жив! Гриб съедобный. И будем их собирать…
Внук Ромма, тоже Михаил, с которым они потом и собирали грибы, утверждал, что «грибов тогда было очень много. И хороших, и таких, которые были в этой книжке. Все грибы поэтому делились на две части: одна, большая, — для цензуры в лице Кузьминой, другая, поменьше, — для души».
Ромм преподавал, писал, руководил вместе с Юлием Райзманом Третьим творческим объединением «Мосфильма», но сам практически не снимал художественных фильмов шесть лет. За эти годы он переосмыслил свой подход к кинематографу, а для себя раз и навсегда решил: «Если ты убеждён, что исследовать человека нужно в исключительные моменты его жизни, пусть трагические, катастрофичные, — бери этот материал, не боясь ничего…» Возможности, предоставляемые относительной социальной свободой, Михаил Ильич реализовал только в 1961 году в своем самом удачном художественном фильме позднего периода «Девять дней одного года». Фильм получился новаторским, смелым, возвысился над прежними достижениями мастера. Как сказала критик Майя Туровская: «Ромм сменил добротную, как двубортный пиджак, завершенную сюжетность на свободную… непринужденную… новизну стиля жизни и кино. Его раскованные герои были воплощением того времени: «что-то физики в почете, что-то лирики в загоне…»»
Лев Анненский высказался еще более определенно: «Фильм произвел фурор. Дураки попятились. Настал час для умных: умных споров, умных находок, умных ошибок. «9 дней» прозвучали как гимн разуму, и отклик был соответствующий».
Фильм заслуженно собрал множество премий. Он стал лучшим фильмом 1962 года, собрав в прокате 23,9 миллионов зрителей, Алексей Баталов был признан лучшим актером года. Государственной премией имени братьев Васильевых в 1966 награждаются режиссер, сценарист, оператор, художник и актер А. Баталов. Картина получила и международное признание: Хрустальный глобус МКФ в Карловых Варах, диплом МКФ в Мельбурне, премии в Чехословакии и Польше. На фестивале в Сан-Франциско в 1962 году главный приз получает фильм «Иваново детство» ученика Ромма Тарковского, «Девять дней» демонстрируется вне конкурса и получает почетный диплом.
Михаил Ромм обладал принципиальным и бесстрашным характером, временами до потери инстинкта самосохранения. В 1943 году он пишет письмо напрямую Сталину с жалобой на действия Ивана Большакова, всесильного председателя Комитета по делам кинематографии при СНК СССР. Отсутствие патриотических фильмов военного времени Ромм объясняет Сталину несправедливым отношением руководства к лучшим творческим силам: Траубергу, Райзману, Эрмлеру, Козинцеву. У руководителя крупнейшей тогда Алма-Атинской студии Фридриха Эрмлера приказом Большакова сменили его замов по художественному руководству Трауберга и Райзмана на Ивана Пырьева, даже не поставив Фридриха Марковича в известность. Ромм не пишет Сталину впрямую об антисемитизме в руководстве Советского кинематографа, но это из текста письма абсолютно понятно.