«Для Беллы я выстроил второй этаж дачи, чтобы ей было уютнее писать стихи, сидя в «скворечнике», созерцая мир сверху. Она так хотела. Но Белла не всегда использовала этот уют по назначению. Выпивала свой портвейн и через окно убегала к поклонникам.
В конце концов, моей маме это надоело. Мне, признаться, тоже…»
Писателю также до смерти надоело обнаруживать свою жену в постелях друзей и знакомых, крах восьмилетнего брака стал неизбежным.
Нагибин и Ахмадулина были очень друг на друга похожи. Оба талантливые, со своим индивидуальным мироощущением, оба пьющие и загульные, оба пылкие и влюбчивые. Оба несдержанные в своих порывах. Однажды Нагибин, застав ее с любовником, разбил тому голову бутылкой. Досталось и Белле.
В «Дневнике» множество буквально кричащих строк писателя: «Вот оно и пришло — самое скверное, самое страшное. Я не знаю, что там было, может быть, не так уж много, может быть, совсем немного. Но коль пусть даже такое возможно при мне, что же делали с этой несчастной женщиной, когда меня не было рядом, а она была так же пьяна? Каким стыдом, позором овеяна вся моя жизнь с ней!
Я никогда не думал, что мне будет так больно. Конечно, я ее любил и люблю, как не любил никого, и теперь мне придется жить без нее, и я не понимаю, как это будет. На сердце такая тяжесть, что впору кричать».
Они, словно однополюсные магниты, отталкивались друг от друга. Развелись они мирно и пристойно, Нагибин при разводе «был по-настоящему взволнован, хотя и не изображал казанскую сироту. Основа нашего с ней чудовищного неравенства заключалась в том, что я был для нее предметом литературы, она же была моей кровью». Жизнь их потом множество раз сталкивала: Белла часто приезжала в поселок к общим друзьям, снимала там дачу, они неизменно вежливо здоровались при встречах, дружески целовались.
Нагибин по своему характеру был выраженным индивидуалистом. Он признавался, что большое скопление людей его порой раздражает, он физически не выдерживал сидения на заседаниях журнальных редколлегий, уходил раньше, за что не пользовался любовью коллег. Те считали, что он зазнается. Дачная жизнь идеально совпала с пристрастиями писателя. Он был невероятно работоспособным. Среди писателей даже ходила поговорка: «Работать как Нагибин». По отзыву его шестой и последней жены, Аллы, к которой мы еще вернемся, «он был невероятно дисциплинирован. Его день был расписан по часам. Работал у себя в кабинете, на втором этаже. Вставал в семь, делал зарядку, в восемь спускался вниз, и на столе должен был стоять легкий завтрак: геркулесовая каша на воде, три штучки кураги, два расколотых грецких ореха и чашка кофе. Если это было готово в четверть девятого, он очень сердился. Если обед запаздывал, а обедал он в два часа, — рвал и метал… После обеда отдыхал и снова работал до семи-восьми. Потом закрывал дверь кабинета и включал музыку. Слушал романсы, оперы, которые знал наизусть, — еще в школьном возрасте постоянно ходил в Большой «на протырку». И включал на такую громкость, что голоса Поваротти или Миреллы Френи разносились по всему поселку. Он обожал Лемешева и воспринял его смерть, как глубокую личную утрату. А когда работа срочная, мог просидеть за письменным столом до пяти утра. Он работал всегда — и в будни, и в праздники. Все годы я с ним прожила под стук пишущей машинки. Он был трудоголик».
Юрий Маркович оставил блистательные, невероятные описания природы поселка и его окрестностей. Он мог радоваться любому времени года и любой погоде. «Весь вчерашний день и всю ночь бушевали грозы. Они заходили с разных сторон и разражались над нашим поселком. Здесь какой-то центр всех гроз Подмосковья. Когда ливень утихал редкими, гулкими каплями, небо окрашивалось в тускло-желтый цвет, будто за хмарной наволочью накалялись новые грозы. Потом небо проблескивало молнией, глухой раскат набегал волнами, и прежде чем он затихал, вспыхивал тонкий волосок молнии где-то совсем рядом, и небо раскалывалось вдребезги. Уже в сумерках прошла гроза с градом. Круглые градины ложились ниткой на дорожках сада, горками у крыльца и террасы. Пес выскочил наружу и, задирая морду кверху, ловил их на лету широко открытой розовой пастью».