Или об осеннем пейзаже: «Божественная осень, какой не было с довоенной поры. Всё горит золотом. Березы нежно и сильно желты днем; тепло, в розоватость, — в предвечернюю пору. Свеже-зелена ольха, осина обтрясла почти все свои красноватые листочки, зелены кусты, лозняк и огромные ветлы над Десной, их зелень чуть припудрена серебристым пеплом».
Для зимы у писателя находятся другие слова: «Снег ярко-бел, а тени голубые, и березы начали чуть лиловеть нарождающимися почками, и много солнца. Вдалеке чернеют деревеньки, кричат сороки, алеют на кустах снегири, и надо твердо знать, что это и есть счастье, о котором я когда-нибудь вспомню с тоской, нежностью, болью».
Нагибин различал и умудрялся передавать на бумаге не только картину природы, но и ее запахи и звуки. Создавалось полное ощущение твоего присутствия в лесу или в саду. «К рассвету грозы стихли и запели соловьи. Утром в саду тяжело дышать от теплого, парного, крепчайшего запаха земли, травы и листвы, перенасыщенных влагой. За одни сутки вся природа вошла в зрелость, из весенней стала летней. Воздух гудит: жуки, шмели, мухи, комары, осы. Где-то рядом хорошо и трудолюбиво поет какая-то птичка».
Нагибин часто ходил в лес. Далеко, за много километров, почти до Внуковского аэродрома. Летом и ранней осенью за грибами, зимой на лыжах. Он умел ждать и наблюдать за природой. Ему везло увидеть таких зверей и птиц, о существовании которых большинство обитателей поселка и не подозревало. В лесу ему встречались и «большой серый с желтизной» заяц, и маленький лосенок, «потом ласка перебежала мне дорогу. До чего ж изящна, изысканна, жеманна и до чего ж свирепа! Я никогда не встречал в окрестностях ласок». Птиц же в окрестностях было немерено. При этом Нагибин еще и жаловался, что знает немногих. В своих заметках он оставил свидетельства о грачах и сороках, щеглах и чижах, синицах и скворцах. Он был свидетелем смертельной схватки соколенка и матерой вороны, встречал в лесу тетерева, сову, филина, даже чибиса.
Юрий Маркович был охотником. В начале 1960-х он открыл для себя Мщеру, и с тех пор неизменно ездил туда поохотиться на птицу. Однако, чаще это был повод уехать от привычной жизни, набраться новых впечатлений, выпить, отдохнуть с женским коллективом, с друзьями. Он жалел животных, а потому настоящим охотником быть не мог. На Пахре он тоже частенько гулял в лесу с охотничьим ружьишком, заряженным одним патроном, но стрелять никогда не решался. Более того, крайне неприязненно относился к другим стрелкам. «На днях шел на лыжах в березняке по ту сторону речки и вдруг услышал выстрел. Через некоторое время наткнулся на шофера из профилактория и двух его дружков из военного городка. У шофера за спиной висела двухстволка, а дружок нес за шею чирка-свистунка. Зазимовал подранок на нашей речке, возле спуска нечистот, где и в морозы вода парится, совершил невероятный подвиг самосохранения, явил некое биологическое чудо и был застрелен в самый канун весны».
Особенно беззаветно писатель любил своих домашних животных. Юрий Маркович прожил в поселке больше сорока лет. У него на даче всегда были собаки и кошки. Любил он их безмерно, чувствовал свою ответственность за их судьбу. За годы жизни в Красной Пахре у него сменилось множество животных, и о каждом у него нашлись добрые и проникновенные слова.
Вот он идет на лыжах. «Со мной собаки. Рома преданно и чинно идет сзади по лыжне, Пронька носится как угорелый, проваливается в снег, с трудом выкарабкивается и снова оступается в снежную глубину. Оказавшись сзади, он теснит Рому и наступает прямо мне на лыжи. Но, отбежав далеко, поворачивается и смотрит, куда я направляюсь. Пасть открыта, в бороде сосульки, рожа до слез умилительная. Рома, как и подобает его почтенному возрасту, ведет себя куда дисциплинированней. Только иногда вываливается в конском навозе на дорогах. Мы решили, что это полезно для его шерсти. Снег намерзает у Ромы в подушечках лап, и когда мы возвращаемся домой, он стучит ими, словно каблуками на подковках».
Писатель называет себя «самой большой сволочью на свете»: ему позвонили в Москву и сказали, что заболел Проня. Он «пьянствовал и не прислал врача». На следующий день ветеринар приехал, но ему осталось только усыпить собаку. «Я ждал от себя чего угодно, но не такого подлого предательства. Я предал своего младшего бессловесного братика, доверившего мне свою жизнь, когда крошечным комочком, почти умещавшимся в моей варежке, он поехал со мной от теплого бока матери. Хорошо же я послужил ему, хорошо выполнил свой малый долг».
Потом был спаниель Степа, который принял в штыки появление черного котенка по кличке Феня. Домработнице Даше было велено отнести его назад хозяевам. Той было лень идти по холоду, и она просто вышвырнула котенка за калитку. Степа пошел проводить хозяев, почуял котенка и стал лаять на сугроб, копать его лапами. «В снежной могилке лежал, топорщась каждым волоском шерсти, наш котенок. Выброшенный Дашкой, он никуда не пошел, поняв темным и безошибочным чутьем, что его дом здесь, вырыл себе ямку, чтоб не замерзнуть, и стал ждать. И дождался. Мы умилились, почти расплакались, покрыли Дашку матом и отнесли котенка домой».