НА ВОСТОКЕ
...Антон Федосеевич застонал оттого, что острый резец снова ожил в груди и наполнил все той же неприятной болью все тело. Она отозвалась и под лопаткой, и в левой руке, так что сразу заныл сустав, а ноги стали тяжелыми и слабыми. Липкая тоска опутала сознание. «Вот так и умру когда-нибудь, — подумал командующий невесело и опять, как к живому собеседнику, обратился к сердцу: — Ну ладно, успокойся, уймись. Пошалило, и баста! А то валидолом начну тебя кормить, как заправский инфарктник. Думаешь, тебе от этого будет лучше?» И оно поняло, успокоилось и больше не мешало командующему вспоминать. «На чем я остановился? На дальневосточном периоде? Если вспоминать Дальний Восток, надо прежде всего говорить о сыне».
Аркадий начал взрослеть и многое стал понимать. Здесь у него началось познание мира — этот интересный и сложный процесс. После первой июльской ночи, проведенной в номере гарнизонной гостиницы, уставшие от долгого перелета, они все трое встали очень поздно, и Баталов, взглянув на светящийся циферблат часов, недовольно проворчал:
— Что за черт! По местному около одиннадцати, а в комнате такая темень. Староконь, отчего бы это?
— Не знаю, Антоша, — зевнул адъютант.
— Ха-ха, дядя Тарас,— засмеялся на облезлом желтом диванчике Аркадий. — А я знаю. Это от снега.
— От какого еще снега, сынка? — заворчал Баталов. — Сейчас уже июль по календарю, и на всех пляжах дяди и тети в трусиках ходят.
— А ты получше в окошко погляди, папа, — посоветовал сын.
Баталов присмотрелся и руками развел.
— Тарас, а он действительно правду говорит. Окно до самого верха снегом завалено.
Кинулись в коридор и увидели на столике у дежурной блеклую керосиновую лампу.
— Тетя Паша, что это такое? — шутливо спросил Староконь у пухлощекой, лет двадцати девчушки, восседавшей за столиком дежурной.
— А ничего особенного, дядя Степа,— в тон ему ответила та, — просто по самую крышу нас завалило.
— А як же во двор выйти? — растерялся Староконь.
Девушка от души подивилась его наивности.
— А уж теперь никак. Будем ждать, пока не откопают.
Откопали только к обеду. Аркашка был в восхищении.
— Чего ты хмуришься, папа? Ведь это мы в плену у большого дракона. Он нас держит в своей снежной пещере и ждет выкупа.
— Черт бы побрал твоего дракона, сынка, — ворчал Антон Федосеевич. — А что, если боевую готовность дадут в это время, как тогда? Дракон за нас летать, что ли, будет?
После обеденного перерыва вместе с начальником штаба Баталов планировал и утверждал заявки на ближайший летный день. Небо за окнами кабинета продолжало хмуриться, на землю срывались серые капли дождя. Они взвешивали, надо или нет планировать полеты летчикам третьей эскадрильи одного из полков, которые только-только пришли из училища, когда зазвонил городской телефон. Говорил первый секретарь горкома партии Курилов, с которым неделю назад Баталов виделся на партактиве, — тогда они решили вместе съездить на охоту.
— Здравствуй, Иван Дмитриевич, — забасил Баталов,— поведай, каково ты живешь и когда лесная чаща услышит наши выстрелы?
Но секретарь горкома не поддержал шутливый тон Баталова. Голос был у него очень встревоженный.
— Беда, Антон Федосеевич, — сказал он безо всяких обиняков, — мы получили штормовое предупреждение.
— Ну и что же,— спокойно ответил Баталов, — я его тоже получил. Думаю в пределах часа закруглить все учебные полеты.
Но Курилов пропустил мимо ушей последние его слова и торопливой скороговоркой сообщил:
— На Охотской косе волною выбросило на берег рыбацкий баркас. В нем было пять человек. Связь с рыбаками потеряна. Выручай. На тебя вся надежда. Пошли вертолеты.
Баталов посмотрел на квадрат окна, за которым сгущалось и угрожающе темнело низкое небо, вспомнил короткую сводку погоды, предвещавшую крайне ограниченную видимость по вертикали и горизонту, и шумно вздохнул.
— Вертолеты не пройдут, Иван Дмитриевич. В такой метеообстановке они беспомощны.
— Но ведь ты же авиация, — взмолился невидимый Курилов. — Ты же все можешь. Ты же сверхзвуковым и всепогодным называешься. Я через полчаса позвоню еще.
Баталов стремительно шагнул к подоконнику. Под низким небом шумели от усилившегося ветра деревья. Струи дождя, примчавшегося с моря, стучали в стекла. На дальнем конце аэродрома постепенно вырастало облако плотного тумана. Много раз испытанное состояние решительности и волнения перед риском наполняло Антона Федосеевича. «Вертолеты,— вздохнул он про себя. — Да разве сейчас в состоянии что-либо сделать эти надежные, но не предназначенные работать в таких метеоусловиях машины? Нет, надо иное... Но что?» Он еще продолжал думать, а большой палец правой руки уже успел утопить кнопку настольного коммутатора, на которой было написано «СКП». В этот день полетами руководил командир полка Наволочкин, только что получивший третью, полковничью звезду, румянощекий здоровяк, веселый и очень спокойный по натуре летчик.