Насыщенность войсками и долговременными укреплениями в Пруссии высокая. Бомбардировщики под прикрытием истребителей летали. «Лавочкины» или «яки» над бомбардировщиками с превышением высоты идут, чтобы иметь преимущество в бою по известной формуле – скорость, высота, огонь. А немцы взлетают парами с замаскированных аэродромов и атакуют бомбовозы на восходящем маневре. Огонь из пушек в брюхо бомбера, по моторам и с переворотом уходят. На пикировании наши истребители отставали. У «мессеров» обшивка фюзеляжа и крыльев из дюраля, хорошо выдерживает перегрузки. А на наших самолетах крылья фанерой обшиты, а поверх нее перкаль наклеен, ткань такая. А чтобы не намокала, покрыта лаком. И при перегрузках на пикировании, когда азарт и адреналин через край, в сапоги льется, не раз бывало, что куски фанеры срывало с лонжеронов. Тогда – как повезет. Либо катастрофа, либо выходи из боя и потихоньку на свой аэродром. Как говорилось у пилотов в песне – «на честном слове и на одном крыле». Пели те, кому повезло. А другие – Ave, Maria!
В отличие от Ленинградской, Новгородской областей, в Прибалтике или Пруссии города или поселки в пределах видимости зачастую. А что удивляло советского человека, так это дороги. Даже между селами булыжная дорога, между городами асфальт или бетонка, как в Пруссии. В любую непогоду не застрянешь. Для россиян – в диковину. Кроме того, удивляло, вызывало зависть, даже злило – богатство немцев. В каждой семье машина или мотоцикл во дворе своего дома, когда в СССР велосипед роскошью был. У немцев наручные часы – обыденная вещь, а наши солдаты с убитых фрицев снимали часы или пленных. Как без часов разведчику, артиллеристу, связисту, либо пехотному взводному? Штурману самолета или корабля без часов – как без рук.
У стационарных, давно построенных немецких аэродромов хорошо продуманная зенитная оборона. Причем батареи замаскированы, то под дом, то под стога сена. Наблюдатели или авиаразведчики на передовой, заметив наши самолеты, определяли курс и сообщали своим ПВО – истребителям и зенитным батареям. Те успевали подготовиться, потери наших ВВС росли. К тому же есть разница – покинуть подбитый самолет с парашютом над своей территорией, пусть и оккупированной, где местные жители помогут спрятаться, дадут кусок хлеба, подскажут – где полицейские заставы, как лучше и где к передовой подобраться, чтобы линию фронта перейти.
И совсем другое – приземлиться на землю Пруссии, где каждый житель тебя сразу сдаст в полицию или гестапо. Ему даже бегать не придется. У каждого дома телефон, а телефонные будки на многих перекрестках стоят и связь с отделением полиции бесплатная. В полицейском участке список всех жителей с указанием роста, веса, особых примет. Незнакомого человека, даже в гражданской одежде задержат до выяснения очень быстро. А уж летчика в советской форме подавно, шансы выбраться к своим почти нулевые. Из наших разведгрупп, заброшенных катерами, на парашютах с самолетов, практически никто не уцелел. Лесов, как в Белоруссии, где можно дивизию скрыть – нет. Все деревья как по линеечке, просеки с номерами и проглядываются насквозь. И стоит выйти по рации на связь, пеленгаторы сразу засекают. Полиция, фельджандармы и отряды охотников из местных, хорошо знающих окрестности уйти разведгруппе не дадут, как и летчикам, сбитым над Пруссией, а в дальнейшем Германией.
Поэтому на подбитых самолетах старались тянуть до последнего. Горели, получали ожоги. Если недалеко видно было море, предпочитали парашютироваться над водой. Был шанс, что свои летчики сообщат по рации о районе приземления и туда успеет кто-то из быстроходных катеров.