Командир скомандовал боцману, сидевшему у рулей:
– Глубина тридцать метров.
Вода в Балтике мутноватая, но иной раз и на тридцати метрах бывает видна темная тень подлодки. По крайней мере, Павел дважды видел. Только непонятно – своя лодка была или немецкая? Да даже точно бы знал, что чужая, бороться с ней было нечем. Торпеда обладает только горизонтальным ходом, нырять не обучена. Самый действенный способ – бомбить глубинными бомбами со сторожевика или эсминца.
А теперь сам был на лодке, и неизвестно, чьи самолеты летят? Да и сбросив обычные бомбы, большого вреда они не нанесут, при ударе о воду сработают взрыватели, бомба взорвется почти на поверхности.
Через полчаса хода гидроакустик доложил:
– Слышу шум винтов транспорта курсом двести девяносто на удалении десять кабельтовых.
– Боцман! На перископную глубину!
Лодка вверх пошла, палуба накренилась. Под водой изменяют глубину погружения рулями на ходу, а не изменением количества воды в цистернах.
Командир выдвинул перископ из шахты, приник к оптике.
– Боевая тревога! Приготовиться к торпедной атаке!
Лодка жила обычной боевой жизнью, каждый моряк знал свои обязанности и место по штатному расписанию на боевом посту. Один Павел ощущал себя лишним, почти пассажиром. И помочь, даже если бы очень захотел, не мог. Для этого надо знать технику.
Командир дал координаты цели штурману. Курс, скорость судна, удаление. Буквально через минуту штурман выдал данные для атаки:
– Боцман, десять градусов влево! Так держать!
И почти сразу:
– Оба торпедных аппарата – товсь!
И следом:
– Первый – пли!
Через десять секунд по секундомеру команда:
– Второй – пли!
Торпеды одна за другой понеслись к цели. А боцман уже уравновешивает лодку, набирая воду в носовые цистерны, иначе рубка и нос лодки могут показаться над водой и выдать положение субмарины.
Командир уступил место у перископа.
– Интересно?
Павел приник к окулярам. Транспорт идет, сухогруз, непонятна принадлежность. Командир как будто его мысли прочитал.
– Советских транспортов здесь не бывает. Немецкий или финский.
Вспышка! Через секунду по обшивке лодки гидравлический удар, довольно слабый. Через десять секунд второй взрыв, уже по корме. Судно разломилось надвое. Корма встала почти вертикально и стала уходить под воду. А носовая часть осталась на плаву. Командир посмотрел в перископ, объявил по громкой связи:
– Поздравляю команду с победой!
В отсеках грянуло «ура»!
Командир сказал штурману:
– Курс?
На «Малютке» всего две торпеды. Выпустил и считай – безоружен. Надо на базу идти, принимать торпеды, пресную воду, продовольствие, топливо. Автономность у лодки невелика, двенадцать суток. Да и что в море делать без торпед?
Командир сам сделал в вахтенном журнале запись о торпедировании судна водоизмещением пять тысяч тонн. Невелика посудина, не крейсер, а все фашистам урон.
Лодка погрузилась и на восток. Через час всплыли. По часам уже ночь. Надо заряжать аккумуляторную батарею от дизеля, вентилировать отсеки. Кроме того, под дизелем ход быстрее, чем на полуразряженных аккумуляторах.
Для Павла все внове, интересно. Но быть подводником он точно не хотел. Да и медленно все.
Командир посмотрел на приборы, сказал:
– Десять узлов! Хорошо идем.
Наверное – хотел впечатление произвести. Для Павла десять узлов или по сухопутному восемнадцать километров в час, это скорость руления на дорожке. Мизер!
Все же часа через четыре, когда уже и глаза слипаться от усталости стали, командир объявил:
– Входим в базу.
На ходовой мостик в рубку поднялись командир, штурман, Павел, вахтенный матрос. Сразу тесно стало.
– Комендоров к орудию! Выстрел по готовности!
Традиция была – давать из пушки холостой выстрел по числу одержанных побед. Бабахнула сорокапятимиллиметровая пушечка. Команде лодки за победу вручали жареного поросенка. Флотские традиции живучи, как авиационные приметы и предрассудки. На пирсе и представитель минноторпедного полка. Павла встречают. Не часто бывает, чтобы кто-то из экипажа самолета, сбитого над морем, возвращался. Командир подлодки Павлу пистолет вернул и документы.
– Не падай больше, летун!
Добрались на «додже» до авиаполка. Видимо, сказалось переохлаждение. Уже утром поднялась температура, кашель, одышка. Полковой врач послушал, вынес вердикт:
– Воспаление легких! В госпиталь!
– Я бы здесь отлежался, – попытался возразить Павел.
– В госпиталь, если жить хочешь!
Флеминг уже открыл пенициллин, но его в СССР поставляли в мизерных количествах. Павлу лекарство досталось. Уколы болели, в день только пенициллин кололи шесть раз. А еще камфорное масло в руку, какие-то порошки. Выздоравливал медленно, тяжело, долго. Мысленно благодарил полкового врача. Останься он в полковом лазарете, уже бы отдал Богу душу.