В начале ноября 1917 года Шура, проходя по Лубянке, увидел объявление: «I губернской автосекции Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов требуются работники». Микулин смело вошел в распахнутые двери. На втором этаже сидело несколько человек в солдатских шинелях. Среди них выделялся невысокий человек в кожанке, по виду главный. Впоследствии оказалось, что это был старый большевик, соратник Ленина Литвин-Седой.
Микулин подошел к нему и без лишних слов сказал, что хочет работать в автосекции.
— А вы, гражданин, кто будете? — спросил тот.
— Я — студент последнего курса Московского технического училища Микулин. Хорошо знаю автомобиль и моторы. Моторы даже конструировал.
— К Советской власти как относитесь?
— Сочувствующий.
— Хорошо. Вы к нам прямо с неба свалились. Старые инженеры все саботируют, не хотят с нами работать. А революции автомобили позарез нужны. Ясно?
— Ясно.
— Так вот. Сейчас весь автотранспорт мы национализируем. Его надо взять на учет, ремонтировать. Дальше надо обеспечить все заявки Московского Совета на машины, наладить их ремонт и, кроме того, следить, как они используются. А теперь садитесь в соседней комнате и принимайте дела.
Работы было невпроворот. Автомобилей было мало, а заявок на них — бог знает сколько. Девять десятых всех машин были не на ходу. Запасных частей для ремонта не хватало, к тому же реквизированные автомобили оказались разных марок и детали к ним не были взаимозаменяемы.
Микулин выбивался из сил, пытаясь разместить заказы на запчасти на заводах, но это было очень трудно, так как большинство заводов не работало. Старания Микулина были вскоре оценены, и он был избран председателем Московской губернской автосекции.
Став начальником, Шура предложил ввести инспекцию на улицах Москвы. Инспектора должны были следить за внешним видом автомобилей и проверять, куда они едут. Ведь машин не хватало, а Московский Совет получал сообщения о том, что автомобили часто используются для частных поездок. Так зарождался прообраз нынешней ГАИ.
Инспекторов, разумеется, было мало, и сами члены губернской автосекции по вечерам, после работы, дежурили на улицах.
Пост Шуры был на Садовой-Кудринской, неподалеку от пожарного депо и отделения милиции, которые, кстати, существуют и по сей день.
Как-то весной 1918 года вечером Шура отправился на дежурство. Перед этим он лег поспать, и Жуковский, по рассеянности, забыл разбудить его вовремя.
Проснувшись, Шура бросил взгляд на часы: было уже полдевятого. Чертыхнулся, схватил куртку и, натягивая ее по дороге, побежал во двор к сараю, где стоял его мотоцикл.
Примчавшись к отделению милиции, Микулин поставил у дверей свой мотоцикл, зашел на минуту к дежурному, взял красную нарукавную повязку и поспешил на свой пост.
Уже стемнело, когда Микулин увидел большой черный лимузин, едущий почему-то с потушенными фарами. Микулин стал посредине улицы с поднятой рукой. Автомобиль остановился.
— Граждане, — начал Микулин тем же тоном, которым почти шестьдесят лет спустя стали говорить инспектора ГАИ, — почему вы нарушаете? Почему не зажигаете фары?
— А вы кто такой? — удивленно спросил водитель.
— Я инспектор Московской губернской автосекции Совдепа.
— Ваш мандат на право остановки автомобилей и их проверки? — спросил кто-то из сидящих в машине, направляя на Микулина луч фонарика.
Микулин сунул руки в карман и похолодел: бумажника с документами там не было. Видимо, он забыл его дома.
Дверца автомобиля распахнулась, и из него вышли трое, один из них худой и высокий в шинели.
— Где же мандат? — спросил высокий.
Микулин растерянно молчал. Он увидел, что один из людей вытащил из кобуры наган. Дело принимало скверный оборот. Микулин вспомнил, что анархисты и бандиты захватывали автомобили. И, очевидно, его приняли за одного из них.