-- Ну знаешь, упрекать в недобросовестности Бочкарева ты просто не имеешь права! -- решительно заявила Юля.
-- Почему?
Но Юля, и так уже пожалев о том, что ввязалась в этот разговор, вместо ответа лишь ниже склонилась над своей тарелкой.
-- Ты вспомни, каким активным был он, когда мы испытывали его датчики на аэродроме в Есино! Тогда ни одна мелочь не ускользала от его глаз. Помнишь? -- запальчиво продолжал Игорь.
Юля помнила. Бочкарев прекрасно организовал тогда их работу. Но и здесь, у танкистов, он тоже не сидел сложа руки. И здесь он сам, хотя по положению старшего мог бы этого и не делать, неоднократно выезжал в танке и на стрельбу, и на вождение. Но даже не это, явно несправедливое, нарекание в адрес Бочкарева заставило сейчас замолчать Юлю. Игорь знал, Юля уже сообщила ему, что и второй образец "Совы", по оценке испытателей, не оправдал возлагаемых на него надежд. И уж если надо было говорить сейчас о результатах испытаний, то, очевидно, в первую очередь об этой главной и основной неудаче. А не хвататься за историю с поломанным измерителем, как за спасательную соломинку. По мнению Юли, это выглядело по меньшей мере постыдно. Ибо ведь в общем-то пока никто не тонул.
Ответил Игорю неожиданно Александр Петрович.
-- Я тоже думаю, что Бочкарев мог бы навести там порядок потверже. Но обвинять его в таком смертном грехе, в каком, Игорь, обвиняешь его ты, я не склонен, -- не глядя на зятя, проговорил он.
-- И напрасно!
-- У меня для этого просто нет оснований.
-- Вы слишком добры к людям, дорогой Александр Петрович.
-- Я много лет знаю Бочкарева как принципиального человека.
-- Однако и то неопровержимо, что в Есино при испытаниях датчиков c Бочкарева налицо была, так сказать, его личная заинтересованность в успехе. А сегодня такой заинтересованности нет. Можно взглянуть на факты под таким углом зрения?
-- Не хотелось бы: -- откровенно ответил Кулешов.
-- А почему ты молчишь? Знаешь лучше нас всю ситуацию и молчишь? -обратился Игорь к жене.
-- Я устала, -- коротко ответила Юля.
-- Верно, верно, -- вмешалась в разговор Маргарита Андреевна. -Неужели вам на работе не хватает времени для этих разговоров? Дома можно было бы поговорить и о чем-нибудь другом.
-- Можно, Маргошенька, -- поддержал жену Кулешов. -- К тому же пока у меня на столе не будет ленты с контрольными записями измерителя, всякие разговоры вообще преждевременны. Так что давай- ка, дорогой зятек, сыграем мы с тобой партию в шахматы.
-- Вот-вот. А мы с Юленькой посмотрим телевизор, -- обрадовалась такой уступчивости мужа Маргарита Андреевна.
Глава 8
Переход Владимира Кольцова на службу летчика-испытателя явился для большинства его однополчан полной неожиданностью. Среди молодых летчиков Владимир быстро выдвинулся в полку в число лучших. Летал он грамотно, смело, со своим особым почерком. Уже в первый год службы после училища заслужил несколько благодарностей командования. Ему досрочно присвоили звание старшего лейтенанта. Потом он стал капитаном. Вот-вот Владимира должны были выдвинуть на новую должность. И вдруг он ушел на испытательскую работу и очутился в Есеино, на аэродроме одного из авиационных заводов. Сергею он, конечно, об этом сообщил. Но в подробности не вдавался. Для Сергея такой неожиданный поворот в службе брата пока тоже оставался не особенно понятным.
А Владимир и на новом месте быстро вошел в курс дела. Получил особое задание и уже больше месяца вместе со своим экипажем испытывал новый прибор, который должен был обеспечить пилоту надежную видимость взлетно-посадочной полосы не только ночью, но и в любую погоду. Над областью в эти дни небо еще было голубым, и экипажу Кольцова в поисках ненастья приходилось летать то на север, то на запад, а то и за Волгу -- лишь бы попасть под грозу, встретить туман. На испытания вылетали, как правило, ночью. А до поступления команды "На старт!" смотрели телепередачи или подыскивали для себя какое-нибудь другое занятие по душе в комнате отдыха. А она официально размещалась в каменном здании возле командного пункта. Там было светло, чисто, на полу разостланы ковровые дорожки, стояла красивая мебель и поначалу даже телевизор и радиола. Но летчики и особенно техники эту хорошо обставленную комнату не любили. И предпочитали дожидаться команды на взлет в маленьком полосатом домике, расположенном на отшибе от административных зданий, почти у самой взлетно-посадочной полосы заводского аэродрома. В домике было две комнаты. В одной из них размещался пункт метеослужбы. Другая служила подсобкой до тех пор, пока ее не обжили техники. Поначалу они использовали ее как убежище от дождя, а потом и вовсе приспособили для отдыха. Из комнаты выкинули хранившийся там всякий хлам, занесли в нее стулья, стол, железные солдатские койки, перетащили из основного здания телевизор и обосновались в ней на славу. От штатной, хорошо оборудованной комнаты домик выгодно отличался тем, что в него никогда не заглядывало начальство:
В одну из сентябрьских ночей в полосатом домике, на половине метеорологов, слышались настойчивые голоса.
-- Псков! Псков! Сообщите метеосводку! -- запрашивал один из дежурных и, получив данные, быстро записывал их на бланке. -- Понял. Пять баллов. Спасибо.
-- Великие Луки! Великие Луки! -- вызывал другой. -- Дайте сводку! Дайте сводку!
-- Нарьян-Мар! Нарьян-Мар! Сообщите высоту облачности! Направление и скорость ветра! Так. Повторите. Понял, -- терпеливо /`.$.+ + запрашивать первый.
А в это время в комнате по соседству тоже шла не менее напряженная "работа". Экипаж Кольцова-младшего азартно забивала "козла". Командир корабля Владимир Кольцов, борттехник, штурман и бортрадист, завладев большим столом, оживленно подбадривали друг друга.
-- Володя! Дай "рыбу"! -- командовал штурман.
-- Дай отбомбиться! Раз! Два! -- С грохотом выставил сразу два дупля Владимир.
Кто-то из соседнего экипажа, устроившись в углу комнаты, негромко напевая, играл на гитаре. Тихий голос певца и мелодичный перезвон струн из-за возгласов играющих почти не были слышны. Но в те короткие секунды затишья, когда доминошники вдруг замолкали, гитара звучала удивительно уютно.
-- А мы по хвосту! -- отпарировал после короткого раздумья бортрадист и с таким грохотом опустил на стол костяшку, что жалобно звякнула стоявшая на тумбочке недопитая бутылка боржома.