— Не приходилось.
— По вашей образованности и чину, как понимаете: война с германцем будет? — вздохнул извозчик, пошлепывая вожжами по мокрой спине лошаденки.
Голубовский долго молчал, потом сказал глухо:
— По всей видимости, голубчик, да!
* * *…И она действительно пришла, эта война, с хмельным и громким началом, когда громили германское посольство и били стекла в магазинах с немецкими фамилиями на вывесках, с тоской и пустотой, пришедшими потом, со списками убиенных в газетах, с голодными очередями у булочных и недоумением: почему все так плохо?
Но все это было потом в ее жизни, и Шубин, и война, и революция…
А тогда она сидела в пролетке рядом с живым, веселым отцом, смотрела на газовые фонари в дождливом туманном дрожании и слушала, как внутри ее пел чей-то голос:
Я встретил вас, и все былое…4
На Щепкина оглядывались, он то и дело слышал: «Летчик! Летчик пошел!» Пробурчал стесненно:
— По улицам слона водили!
Художник Степан Мордвинов засмеялся:
— Терпи!
На Кузнецком мосту было столпотворение. У книжного магазина ОГИЗа, у мануфактурных магазинчиков, на перекрестках, где со скрипом вздымали крылья-указатели деревянные семафоры-светофоры, заливались, крутились шумные толпы. Покрякивая и раздвигая их, полз вниз огромный, как баржа, ярко-красный пассажирский новехонький автобус «лейланд», Такие лишь этим летом появились в Москве.
Жаркое небо было пугающе пустынным — ни облачка. Солнце било сквозь полосатые, как матрацы, маркизы над витринами.
— Товарищ Щепкин, алло!
Ян Кауниц решительно продирался к ним, призывно размахивая шляпой. В сером твидовом пиджаке, светлых брюках в широкую полоску, в широкополой модной шляпе, стриженный не по-российски, в длинных полубачках он походил на иностранца.
— А я смотрю, ты, не ты? — смеялся он радостно. — Вот удача!
Мордвинов поглаживал бородку, изучающе ощупывал быстрыми глазами дипломатического курьера. В парусиновой свободной блузе, разлохмаченный, он держал под мышкой рулончик холста.
Они церемонно, с холодком, познакомились.
— Вы куда?
— Поесть собирались! — сказал Мордвинов. — У меня талоны в столовую! Я им там зал заседаний гербами разделываю…
— Никаких талонов, — решительно возразил Кауниц. — Следовать за мной!
Дворами Кауниц вывел их на Сретенку к тихому молочному ресторанчику «Зефир». От белых кафельных стен несло прохладой, у входа на подносе лежал, истекая, огромный брусок льда. И уже от одного его вида становилось прохладнее. В ресторанчике, несмотря на обеденный час, было почти пусто, только две полные, распаренные дамы — из тех, кто из Матрены спешно превратились в Мэри, сосали через соломинку кофе-глясе и, посматривая друг на друга, фыркали. Соломинка явно была непривычна — им бы сидеть всласть у самовара, чаек дуть с блюдечка, с прихлебом.
Не успели подойти к столу, бесшумно возникла барышня в кружевном передничке, безукоризненно вежливая, приняла заказ, уплыла. Глядя на поднос с дымящейся едой и хрустальными стаканами, Мордвинов усмехнулся:
— От щедрот нэпачей хотя бы омлет!
— Почему только омлет? — пожал плечами Кауниц. — Турбины для гидростанций тоже…
— О чем ты, Ян? — Щепкин вертел в пальцах крахмальную салфетку, явно не зная, куда ее пристроить. Есть ему не хотелось.
— Мне известно, Даниил, — обратился Кауниц к Щепкину, — что здесь в Москве успешно работает авиационный завод, недавно сданный в концессию, германской фирме «Юнкерс». Строят для нас самолеты. За это надо платить. Мы платим. Съедая этот омлет, товарищ Мордвинов, вы, того не предполагая, способствуете коммерческому процветанию предприимчивого хозяина и нашему техническому совершенствованию. Хозяин платит государству большие налоги. Из них складываются прекрасные суммы, которыми мы оплачиваем наш мучительный и героический прыжок к техническому прогрессу.
— Ничего ты не знаешь, — злорадно сказал Щепкин. — Прихлопывают, наконец, эту лавочку!
— Какую лавочку? — не понял Кауниц. — Эту?
— Да, концессию! — ухмыльнулся Щепкин. — Как говорится, «Будя, натерпелись!». Машинки они, конечно, клепали приличные, полностью цельнометаллические… «Добролетчики» на них из Москвы в Казань аж по четыре пассажира возят. Да, секретов своих немцы нам не отдают. Ни одного двигателя здесь, на месте, не сотворили, ни одного профиля не откатали, все делается там, за границей, от капота до последней заклепки. Здесь же только собирают из привезенного. Получается не авиационный завод, а просто сборка. Должны были дать по договору рецепты и технологию алюминиевых сплавов — не дают! Не хотят, чтобы мы от них высвободились, держат на коротком поводке… Чтобы и дальше за каждую заклепку червонцы качать! Так что, как говорят французы, оревуар!