Весь урок она на Теткина не смотрела, когда он ее спрашивал, опускала глаза и бормотала что-то невнятное. Виноватая, дрожащими пальцами теребила шалевые кисти и упорно молчала. Теткин терялся, остальные понимающе хихикали. Нехитрую девичью тайну знали уже все Селезни.
Маняша жалела Настю: живет тяжело, мать с бабкой еле сводят концы с концами, но Теткину ничего говорить не стала. Раз сам слепой — тут глаза не промоешь. Чего других учить, когда у самой в душе муть? Кто она, наконец, Щепкину? Жена, друг или так, полупустое приложение? Даже не поинтересовался, хочет она из Севастополя уезжать или нет. Приказал, как отрезал: «За мной!» Когда-нибудь приглядится повнимательнее и скажет: «Пошла вон!» И — что сделаешь? — придется уйти.
Последнее время замкнулся, как сундук на все замки. А на людях говорливый. Она как-то подошла, тронула за плечо. Глядит как черт из форточки, морщится:
— Тебе чего, Маша?
Будто объяснять тут что-то еще надо. Другой стал, совсем другой…
Как ему белая летная форма шла — белый китель, брюки белые, нашивки на рукаве. Сама ему туфли зубным порошком начищала, чтобы ни пятнышка, латунные пуговицы драила до золотого сияния. Чехол белый от фуражки на специальную колодку натягивала. Сидел туго, без морщинки. Сразу было видно, шагает не кто-нибудь — командир, морской летчик.
А теперь что? Напялил на себя потертую кожанку, кепчонку-восьмиклинку, свитер старый. Загар южный как корова языком слизнула, лицо снова в пятнах, щеки провалились, глаза, как у кролика, красные.
Вчера Маняша не выдержала, ушла из конторы раньше обычного. Влезла в тулуп, замотала платок, шарахнула дверью, даже запирать за собой не стала — гори все синим пламенем, надоело! Вышла с фабрики, оглянулась: красно-кирпичные, почти черные стены замело сугробами, воронье орет, хоть уши затыкай.
Солнце висело низко, расплывалось в морозном мареве как желток из разбитого яйца. От ледяного воздуха засосало под ложечкой. Маняша брела по поселку, чувствуя легкую дурноту. Угорела она сегодня, что ли? Навстречу от колодца упруго шагала Настька Шерстобитова, несла на плече расписное коромысло, в ведрах позвякивала льдинками прозрачная вода.
— Настена, дай попить! — облизнула Маняша сохнущие губы.
— Что вы, товарищ Щепкина? Застудитесь! — испугалась девушка. — Зайдем в избу, я вам чаю нацежу! Не настоящего, конечно, лист смородинный завариваем. Зато горячий!
Маняша покорно вошла вслед за ней в избу. За некрашеным столом сидела старуха, ловкими пальцами чистила вареные картошины. На столе дымился самовар, стояла миска квашеной капусты и соленых огурцов. Настя нацедила чашку кипятку, подлила заварку из чайника, но Маняша, глотая слюну, кивнула на соления:
— Угостите?
— Да разве такая еда для вас? — почти испугалась Настя.
Но Маняша ее уже не слушала, черпала деревянной ложкой капусту, с наслаждением хрустела крепким огурцом.
Старуха посмотрела на нее внимательно и лукаво засмеялась:
— Кушай, кушай, касатка! Это не ты требуешь, оно просит!
— Кто это? — не поняла Маняша.
— А дите твое… Дитеночек… А ты че, поди и не ведаешь? Вот глупая-то! Впервой тебе, что ль?
Маняша положила голову на руки и вдруг всем нутром почувствовала, что все это долгожданная правда. Кусая губы и глотнув жаркие слезы, выдохнула:
— Господи! Не обмани-и-и…
2
В Москве Щепкин застрял надолго. Нужно было обеспечить производство людьми, а это оказалось делом нелегким. Людей не было. А те, кого он находил, узнав, куда надо ехать, отнекивались под тем или иным предлогом. Пузатый парусиновый портфель Щепкина топорщился от запросов, требований, ответов. Круглую печать он носил на груди, в полотняном мешочке, чтобы не потерять. В Москве было холодно, перед Новым годом морозы завернули такие, что лопались электролампочки. На Сухаревке Щепкин купил собачью доху; непрокрашенная шерсть лезла клочьями, и почти совсем не согревала. В «Авиатресте» на него уже косились, он примелькался. Чтобы спокойно говорить с людьми, а не в тесноте постоянно переполненных трестовских коридоров, Даниил избрал местом свиданий для переговоров кафе-молочную на Сретенке, рядом с Наркоминделом. Даже объявление об этом повесил в коридоре.
Здесь в конце декабря на него набрел вернувшийся из очередной поездки за границу дипкурьер Кауниц. Наодеколоненный, в длинном модном пальто и шляпе, в накрахмаленной сорочке с «бабочкой», с желтым саквояжем, он выглядел рядом с затрапезным Щепкиным, как жар-птица рядом с воробышком.