Ян очень внимательно разглядывал Щепкина своими прозрачными серо-спокойными глазами, потом неожиданно сказал:
— Даниил Семенович! Всего несколько месяцев назад над Черным морем я имел удовольствие встретить веселого, храброго и симпатичного морского летчика, который, по странному совпадению, носил то же самое имя, что и вы! Он был, как это называется, в полной форме, ничего и никого не боялся, и я полагал, что он абсолютно счастливый человек. Сегодня, вы извините, я наблюдаю с дружеской печалью очень нервного, измученного субъекта. Я не хочу верить, что это вы! Не задумывались ли, что такая жизнь не для вас? И, может быть, было бы разумнее вернуться к полетам?
— Душу травишь, Ян? — нахмурился Щепкин.
— Значит, я не ошибся? Это каприз фортуны? Временный зигзаг судьбы? И ты, прежде всего, летчик?
— Не знаю, — сухо заметил Щепкин. — О дальнейшем как-то не задумывался. Некогда. Сначала заболел этой машиной, потом всплыло имя петербургского инженера Шубина. Надо было доказывать, что мы, как говорится, случайно кое в чем совпали! А сколько сил забирают эти Селезни! Ведь ни черта там нету!
Щепкин поболтал ложечкой в стакане с чаем — Кауниц затронул самое больное. Временами Даниилу Семеновичу казалось, что он совсем ушел от первой восторженной влюбленности в любой самолет, когда самым важным было одно: летать! В последнее время все чаще он ловил себя на том, что под гладкой перкалевой обшивкой любого самолета, как под кожей, видит каждый винтик мотора.
Это почти рентгеновское ясновидение, которое появилось у него, не радовало, а пугало. И все-таки он оставался летчиком. Ему часто снилось, что он летает. В лицо бил тугой, свистящий воздух, в ушах стояла та странная тишина от ревущего мотора, которую слышит только пилот, под рукой скользила и билась дрожью рубчатая ручка управления, под ногами легко подавались педали, облака впереди подсвечивало солнце, и земля внизу лежала зелено-коричневая, в синей дымке испарений — далекая и почти отвергнутая им, пьющим ледяной хмель полета…
— Даниил Семенович! — прервал раздумья Щепкина Кауниц. — Это к вам товарищ!
Щепкин непонимающе смотрел на красивую женщину в серой шубке, что стояла у столика, протягивая ему бумаги. Он прочел их и снова глянул на Голубовскую. Она уже сидела, закинув ногу на ногу, стягивала перчатки, оглядывая кафе.
— Что изволите: чай или кофе? — вежливо предложил Кауниц.
— Благодарю, — ответила она. — Я по делу.
— Позвольте, товарищ Голубовская! — озадаченно сказал Щепкин. — Но что я вам могу предложить в Селезнях? Только канцелярскую должность.
— Мне все равно, — решительно сказала она.
— Хорошо, хорошо, разберемся. Я подумаю, — пообещал Щепкин.
Она поднялась и, кивнув им, исчезла в клубе морозного пара, рванувшегося с улицы в кафе.
— Не понимаю я вашей нерешительности, Даниил Семенович, — насмешливо заметил Кауниц, — такая очаровательная женщина.
— Очаровательная? — нахмурился Щепкин. — Томилинская птичка. Зачем ей в Селезни? Это надо смекнуть…
* * *А Голубовская задумчиво шла по Сретенке, пряча лицо от ледяного ветра, и невесело посмеивалась, вспоминая ошарашенный вид Щепкина. Но она уже твердо все решила и от своего не отступится.
Летом ее неожиданно потянуло в родные места. В один час собралась и, наскоро простившись с мадам Дитрихсон, уехала в Ленинград, с твердым намерением в Москву не возвращаться.
Отец Юлия оставался единственным близким для нее в Ленинграде человеком, и она пошла к нему. Он работал старшим продавцом-консультантом в букинистическом отделе Дома книги на Невском, поставил в квартире переплетный станок и ремонтировал дряхлые томики из частных собраний, которые выставлялись на продажу.
Когда Голубовская сказала, что ушла от Томилина, старик ухмыльнулся:
— Меня удивляет одно: почему ты этого не сделала раньше?
В доме, где она когда-то жила, разместилась школа. Во дворе, рядом с бывшей дворницкой, была разбита клумба, на ней стоял гипсовый пионер с горном.
Ольга Павловна надумала было съездить на дачу — ту, что была рядом с дачей Томилиных, но вовремя спохватилась: новая граница с Финляндией отрезала путь. Странно было сознавать, что и их колодец, и сосняк, и тропинка к заливу, исхоженная тысячи раз, уже «заграница». Все это было слишком неожиданно и необычно.
Ничего она не забыла. В памяти все свежо, и от воспоминаний боль ощутима. Помаявшись до зимы, она так же разом собралась в Москву. Пошла в «Авиатрест» расспросить насчет работы — увидела объявление Щепкина. Значит, будут строить свою машину? Томилин ничего не сумел с ними поделать? Она на миг представила лицо Юлия Викторовича, когда он узнает, что она работает с ними. Ей стало очень весело, и в таком приподнятом настроении, уже не раздумывая, она бросилась на поиски Щепкина.