— А пузом за землю не зацепит? — недоверчиво спрашивали селезневцы.
— Все рассчитано, товарищи! — победно поднимал руку Теткин. — От нижней точки днища до земли целых пятнадцать сантиметров! На кочки, конечно, не сядешь, но на травяной луг или другую ровную поверхность — вполне!
— А сколько человек подымет?
— Боевой вариант — два члена экипажа плюс вооружение… В мирной жизни можно будет брать одного-двух пассажиров. Допустимая нагрузка, по расчетам, полтонны.
— А высоко забираться собираетесь?
— Думаю, километра на четыре…
— И на сколько махнуть на этакой телеге можно? Ежели без посадок, напрямки?
— Это зависит от веса груза и горючего. Но думаю, что тысячи — тысячи ста километров достигнем…
— Это что ж, прямо от нас и в Архангельск можно будет, и в Астрахань? — интересовались сзади.
— А вот это уже и от вас зависит! — поднялся Глазунов. — Что будет, а чего не будет! На самолет, когда его корпус фанерой закроем, кладется мануфактурная обшивка из бязи или миткаля. На специальном лака. Вот тот каркас видите? Так вот, когда он будет окончательно готов, надо выкроить из цельной полосы материи единую, без шва и разреза, обшивку. Подогнать и нашить сразу на всю поверхность каркаса! А для этого нам женские руки нужны. Так что призываю все сознательное женское население к нам!
— Вроде сарафана для аэроплана? — спросил кто-то.
Смеялись долго. Но Теткин поднял и поставил на стол вырезанную из фанеры модель, на которой от руки были нарисованы циферблаты, оказал сдержанно:
— Товарищи, для того чтобы вы поняли, что наш самолет не телега, хотя и из дерева делается, не зипун, хотя и материей обшивается, не самовар, хотя капот для мотора медники выколачивают, не шифоньер, хотя на гвоздях и шурупах держится, не лодка-дощанка, чтобы окуней ловить, хотя и его смолить изнутри придется, чтобы не протекал, — взгляните на картину приборной доски, которую будет иметь перед своим взором летчик при полете на нашей амфибии.
Селезневцы сидели молча. Простота оборачивалась такой мудреностью, постичь которую было сложно.
И как-то разом все приезжие — такие же обыкновенные люди, которые так же, как и селезневцы, ели щи, баловались чайком и квасом, парились в бане вместе со всеми — в один миг словно приподнялись, и до их высоты надо было подниматься и подниматься…
Как это ни странно, но только теперь, слушая Теткина и вглядываясь пристально и в деревянную модель, и в наивный рисунок самолета, Ольга Павловна начинала понимать, что та машина, над которой работал Шубин, была скорее лишь идеей самолета, что сейчас строил Даниил Щепкин. Многое здесь было похоже на самолет Модеста. Она еще до конца не улавливала отличий, но уже обостренно чувствовала оригинальность конструкции. Может быть, если бы Шубин работал над своим проектом сейчас, он тоже пришел бы к этому решению. Именно Щепкин повторил его путь от начала и до логического конца. И она впервые почувствовала, что благодарна ему за это.
Если быть совершенно честной перед собой, то надо признать, что поначалу она бросила себя в Селезни из желания досадить Томилину. Но сейчас ей казалось это глупым и смешным. Здесь была настоящая работа. Может быть, не такая четкая и продуманная, как у Томилина, но живая, конкретная и нужная — от нее уже не уйти…
* * *К особняку Мальцева возвращались гурьбой. Под ногами хрустел снег. Теткин, громко смеясь, валил в сугробы Бадояна, тот что-то кричал и отбивался изо всех сил. В итоге валились в снег оба. Пахло свежестью и весной. В черной бездне чистого неба висели огоньки звезд. Их застилали медленные белые клубы дыма из трубы котельной.
Маняша в тулупе, наброшенном на плечи, ждала их на крыльце. Поели наскоро за общим столом на втором этаже, сразу же разошлись по комнатам. Голубовская задержалась, тронула за рукав Щепкина: