— Пусть Бориска сбегает. У него две ноги. Скажет: для меня. Пусть мой паспорт покажет. Слышите! Я же не в долг прошу. На свои, личные…
Я подосадовал, что Галя просила не сообщать об ее приходе. Знал бы Валера — не капризничал бы, не изводил маму. Ждал бы и радовался. Ну и волновался, конечно… Почему Галя просила не говорить? Не была уверена, что сдержит слово и придет? Пообещать-то легко… Да, и так может быть. Значит, правильно: Валера знать не должен. Только не ранился бы. Хитрый — клянчит, требует, а у самого вдруг где-то и припрятана бутылка. Про запас.
Опасения мои подтвердились самым мрачным образом. В шестом часу я вернулся от Нади (помогал ей готовить доклад о художниках-передвижниках на классном часе). Еще на лестничной площадке услышал крик. Так и есть — бушевал пьяный брат.
— Примеры, проповеди! Пошли вы к черту! — неслось в открытую дверь из комнаты Валеры. — Значит, слаб. И плевать! Разве жизнь это! Лучше в туалете повеситься!..
Мама стояла у двери бледная как стека. Отец сидел за кухонным столом, подперев рукой тяжелую голову, сплошь за последние месяцы иссеченную сединой. Губы крепко закушены. Я видел, какого труда стоило ему сдерживаться, не отвечать на безобразные крики. Ввязаться — еще хуже будет, совсем развоюется недавний десантник. Не удержишь. Хоть и долго отлежал в больнице, а силища в руках огромная. Как-то на днях психанул — вмиг из табуретки четыре ножки сделал.
Накричавшись, расшвыряв газеты, Валерий постепенно затих. Мама на цыпочках вышла из комнаты.
Мы сидели на кухне, лепили пельмени, переговаривались вполголоса и все прислушивались — не идет ли Галя? Будто через закрытые двери кухни и передней можно было различить на лестнице ее шаги. И дождались наконец. Бим-бом! — звучно раздалось в передней. Я кинулся открывать. Не снимая пальто, Галя обняла маму и заплакала. И у мамы потекли слезы.
— Вот несчастье у нас какое, — затрясла она головой.
— Я только вчера узнала, — проговорила Галя.
Отец поплотней прикрыл дверь.
— Будет вам, будет! Слезами пожара не затушишь. Дай-ка я тебя, Галя, поцелую. Столько не виделись… Раздевайся. Сапожки сними. Вот тебе тапочки.
— А сам-то он где? — заглядывая через открытую дверь, спросила Галя.
— Спит, — нахмурился отец. — Пусть поспит. А мы на кухне посидим. Пельмешек поешь. С пылу-жару…
Отцу так хотелось накормить Галю! Он уже собирался бросить в клокотавший кипяток порцию пельменей, но Галя сказала:
— Дмитрий Матвеич, как же без Валерия?.. Подождем, когда проснется.
— Да ты ж небось прямо с работы, не ела?
— Еще обо мне будем! Как у Валерия-то дела?
— Какие дела… — Отец пожал плечами. — Пенсию на дом приносят. Несчастный случай на производстве. Хорошую пенсию положили. Другой и с ногами столько не получает.
— Настроение у него… — Мама вздохнула. — Воли не хватает. И выдержки. Вот что тревожит.
— Скажи уж прямо — раскис, в панику ударился. На жизнь ему, видишь, наплевать! Вешаться собрался!
— Дмитрий, ты жесток к нему.
— Жесток? По-твоему, слюни должен ему подтирать? На фронте всякое случалось. А люди жили, боролись. Не хныкали. Знакомый у меня, сейчас на пенсии, фронтовик, так вот рассказывал: капитан у них после ранения вернулся из госпиталя. Без обеих рук вернулся. Батареей командовал. Героя потом заслужил.
— Выпивает, вот беда, — снова вздохнула мама.
— Выпивает! Говори уж как есть. Пьет, себя не помнит. Вот и сейчас — надрызгался, спит… Я, Галочка, не враг сыну, — покаянно сказал отец, — но не могу спокойно видеть, как беда весь белый свет ему заслонила. Зубами бы заскрипеть, на ноги встать, а он…
— Оттого, что поддержки ему нет, — опять заступилась за Валеру мама. — С работы всего раз пришли. Посидели полчаса. Тем и кончилось. А дружок один наведывается, так лучше бы не ходил. Всякий раз с бутылкой. И не звонит никто. Не то что раньше.
Во время этого невеселого разговора я все смотрел и смотрел на Галю. И видел ее, воспринимал иначе, чем вчера. Внешне та же — короткие каштановые волосы в пружинистых кольцах, синие чуть подведенные глаза, маленький нос. И платье было на ней то же самое — фиолетовое, нарядное, с прямоугольным вырезом на шее и золотистыми рядочками пуговиц. Та же будто, вчерашняя. Но оттого, что не было рядом чужого расфранченного Олега, что сидела в нашей тесной кухоньке, горестная, в маминых тапочках с пришитыми, наверно, для красоты комочками серого меха, от этого я воспринимал Галю прежней, которую так знал, уважал и любил. Видимо, и Пушок признал в ней свою, домашнюю. Понюхал мохнатые шарики на тапочках и вспрыгнул гостье на колени. Галя не прогнала его.