За дверью вроде что-то стукнуло. Мама подняла голову, прислушалась.
— Нет, спит. Умаялся… А у тебя-то, Галюша, что нового? — спросила мама и тут же уточнила вопрос, чтобы Галя не подумала, будто она интересуется ее сердечными-делами. (О Галином ухажере маме я рассказал). — Слышала, на курсы ездила?
— Расту, — с грустной улыбкой сказала Галя. — Мастером участка назначили. Новые машины из ГДР устанавливаем. Работа мне нравится. В аэроклуб хожу по-прежнему.
— Вот и я, — кивнула мама, — отдыхаю на работе. Свозишь людей, покажешь, расскажешь — довольны, благодарят. И самой приятно, о горе забываешь. Совсем бы пропала без работы. Ох, Галюша, до чего же за эти месяцы я устала, измаялась. И не докажешь ему, не слушает. Тебя, может, послушает… По старой дружбе.
И только мама успела это сказать — из комнаты донесся хриплый бас Валеры:
— Эй! Мыши амбарные! Шептуны! Есть живая душа в доме? Слышите? Кто там живой! Рюмку нальете?
— Началось! — Мама всхлипнула. — Господи, дай ему силы и разума!
Галя сняла с коленей разомлевшего Пушка и тихо сказала:
— Я зайду к нему.
Какие у Валеры были глаза, когда увидел Галю, я не знаю. Что ни представлю — все не вяжется с тем, чему стал минуту спустя свидетелем. Я ожидал от брата радости, смущения, мог предположить недоверие, даже обиду. Всего ожидал, только не такого.
Галя ничего еще, кажется, не сказала, а квартиру, как грохот колес на бревенчатом мосту, заполнил грубый и злой голос Валеры:
— Что! И ты здесь? Ты! Чего надо? Зачем пришла? Жалеть? Безногого жалеть пришла? Слова говорить? А я плевал на ваши слова! И на вас плюю — на красивых и умных. И правильных. На жалость вашу! Не нуждаюсь! Слышишь, Галка, не нуждаюсь! Не нуждаюсь! Не лезьте ко мне. Может, подохнуть хочу! Ну что выставилась на меня? Любила когда-то? Все! Захлопнулась крышка! Инвалид, калека! Вот, смотри!
Валера не успел сбросить с ног одеяло — Галя подскочила и, коротко размахнувшись, ударила его по щеке. Хлестко ударила. И тут же схватила его взлохмаченную голову, прижала к груди и, не сдерживаясь, в голос, по-бабьи, заплакала.
Отец взял меня за плечи и вывел из комнаты.
Больше часа дверь оставалась закрытой. И почти все это время то громче, то затихая до шепота, оттуда слышался Галин голос. А мы сидели тихо, и каждый думал: о чем она говорит? Что отвечает Валера?..
Дверь неожиданно распахнулась, и Галя, держа наполовину отпитую бутылку водки, направилась в кухню.
— Валерий, — сказала оттуда, — я выливаю.
— Да, — глухо донеслось из комнаты.
Галя наклонила над раковиной бутылку, вылила содержимое и отвернула шумную струю воды.
— Чтобы и запаха не было, — сказала она. — Ну, дорогие родители, пельмени есть будем? Дмитрий Матвеич, я ужасно проголодалась. И Валерий не откажется.
— Да о чем разговор! — по-молодому засуетился отец. — Сейчас, сейчас — в кипяток их! Пять минут, и будут готовы. Борис, неси к Валере столик. Мать, скатерку набрось…
Через пять минут не получилось, но скоро перед тахтой Валерия уже стоял длинный журнальный столик, и на нем дымились пять тарелок с пельменями, источавшими вкусный и ароматный запах.
Оказывается, все проголодались. Галя не уставала нахваливать:
— Прелесть! Даже в Будапеште такого не подавали!
— Ты перчика побольше, — предлагал отец.
А Валерий ничего не говорил, только изредка поднимал на Галю глаза, словно никак не мог поверить, что она сидит рядом.
И мама настороженно молчала — вся была в ожидании.
Это ожидание чего-то важного, самого главного, будто висело в воздухе. С каждой минутой оно будто сгущалось. И Галя, положив вилку на тонкий золотистый ободок тарелки и душевно сказав: «Спасибо, очень вкусно!», обвела всех внимательным взглядом.
— Валера, ты сам скажешь?
— Нет… лучше ты, — ответил он тихо.
— Ладно, скажу. — Галя кивнула. — В общему если вы не против, мы хотели бы расписаться. Заявление решили подать через месяц. Раиса Ильинична, вы как к этому? Не против?
Мама обняла Галю и заплакала…
Вот, пожалуй, и все события, что происходили два года назад и о которых я собирался рассказать по возможности точно и правдиво. Что добавить? В прошлом месяце Валера и Галя на улице Широкой получили квартиру в доме номер семь. Это три остановки от нас. Валерий непременно хотел, чтобы квартира была на самом высоком, последнем, двенадцатом этаже. Галя сначала не соглашалась — вдруг лифт откажет или будут сквозняки, но потом сдалась и была очень рада, когда им выписали ордер на квартиру номер «48» с двумя комнатами, просторной кухней и балконом-лоджией. С лоджии было видно далеко-далеко, а летное тренировочное поле за лесом можно было разглядеть даже лучше, чем с ее прежнего одиннадцатого этажа общежития. Тем более если смотреть в телескоп «Алькор», что стоял тут же на железной треноге.