— Но это же не рассказ. Это просто рецепт. — И отрубает: — Я задала сочинение, а не рассказ о стряпне!
Я не в состоянии с ней спорить. Я готов заорать, что это и есть сочинение, что я тысячу раз предпочту находиться на кухне, где ты учишь меня готовить, а не слушать ее россказни в классе. Я мог бы объяснить, что каждый твой жест — это целая история, что ручка и лезвие ножа, которым ты работаешь, стали продолжением тебя самого. Рассказать о том, как ты добавляешь в масло немного муки, чтобы «исправить», как ты говоришь, соус, если тот получился слишком жидким; о том, что ты точно знаешь, до какой температуры нагрелась печь, — тебе достаточно лишь к ней прикоснуться; о том, как ты нюхаешь ребрышки и сразу понимаешь, готовы они или нет.
— А где письменное задание?
У меня трясутся руки, когда мадам Дюкро забирает у меня тетрадь. Она открывает страницу с рецептом шоколадного мусса.
— Да ты же ничего не написал! Тут просто рецепт. К тому же почерк не твой. — Она захлопывает тетрадь и бросает на стол. Плотоядно улыбается: — Дневник. — Нервно пишет и бросает: — Отцу дашь, пусть прочитает и распишется!
Я разговариваю сам с тобой, пока возвращаюсь в ресторан. Тороплюсь, останавливаюсь, иду назад. Делаю волшебные пассы: трогаю землю, чтобы убедиться, что мир не рушится. Решаю, что сразу пойду в кухню и все тебе сообщу, покажу тетрадь. Расскажу, как встал на защиту твоего рецепта шоколадного мусса, твоей профессии повара. Я уверен, что ты меня поддержишь. Но мне кажется, что я сейчас сквозь землю провалюсь. Нет, я тебе ничего не скажу, но в дневнике расписаться надо.
Николь провожает меня взглядом, когда я прохожу мимо барной стойки:
— Ты какой-то странный, Жюльен.
Она никогда меня не достает, ждет, пока я сам все расскажу. «Повинную голову меч не сечет», — часто повторяет она. Но не в этот раз. Я нем как рыба. Иду к себе в комнату. Зарываюсь с головой в подушку, хочется просто сдохнуть. Как-то после обеда, когда я особенно скучал по маме, я спрятался в шкаф. Мне хотелось навсегда остаться в темноте. В конце концов я уснул. Меня нашла Николь. Помню, она пришла в ужас, когда я ответил ей, что тут делаю. «Умереть хочу», — вот что я ей ответил.
После ухода мамы ты стал говорить со мной так, как говоришь с Люсьеном. Как будто я мальчик на побегушках — ты просишь меня почистить картошку или натереть сыр. Мне не хватает материнской нежности, и тут на Николь рассчитывать не приходится. Она становится неловкой, когда пытается быть нежной, как будто эта роль не по ней. С вами я попал на корабль, где детям не место.
— Жюльен, спускайся, какао готово.
Николь поставила чашку на барную стойку и положила рядом миндальные пирожные. Пока я ел, в голову пришла идея — я подделаю твою подпись, посмотрю, как ты расписываешься на счетах, которые лежат в папке под барной стойкой. И печать поставлю — так солиднее.
Николь идет наверх прилечь, а ты достаешь гуляш по-бургундски, он еще вкуснее, если его разогреть с утра. Я говорю, что пойду посмотрю телевизор. Делаю погромче, чтобы ты ничего не услышал. Открываю дневник. На страницу слева кладу счет из ресторана, а на страницу справа — клочок бумаги, на котором тренируюсь расписываться, как ты. У меня как будто крылья выросли, мне вовсе не кажется, что я кого-то обманываю. Я защищаю тебя от учительницы. Я совсем не думаю, что ты можешь выйти из себя. Я расписываюсь в дневнике под учительской записью. А еще радуюсь тому, как проведу эту злюку. Я вне себя от счастья, когда сильно прижимаю печать.
Вечером я тебя крепко обнимаю. Может, слишком крепко, потому что ты бросаешь:
— Полегче, малыш!
На следующее утро я веду себя ужасно самонадеянно. У меня вообще не трясутся руки, когда я протягиваю мадам Дюкро дневник. Она долго рассматривает страницу и спрашивает звенящим голосом:
— Зачем твой отец поставил печать ресторана?
Ее слова отдаются у меня в голове, как колокольный звон. Я в отчаянии смотрю на школьную доску.
— Чтобы правдивее казалось, так?
Ни слова не скажу. Вылить бы ей на ее белые букли расплавленного свинца. Жаль, что она не мужик. А то я поддал бы ей, как в фильмах: сначала между ног засандалил, потом расквасил нос, ну и еще апперкот не помешал бы.
— Молчишь? Ну как хочешь… — Она поднимает дневник и спрашивает: — Кто его отнесет отцу Жюльена? — Все утыкаются в свои тетради. — Придется кого-нибудь назначить…
Я иду за Жуком. Мы его так зовем, потому что когда он говорит, то как будто гудит, а еще у него густые рыжие волосы. Жук несет мой дневник двумя руками, как будто боится уронить. Иногда он оборачивается и смотрит на меня с беспокойством. Я ему уже сказал, что рожу бить не буду, пусть говорит с отцом, но Жуку тревожно. Да нет же, я не буду ему мешать и мстить тоже не буду. Жук — «наш бедняжка», как говорит Николь. Он живет в «плохом районе»: в каких-то бараках, от которых несет беднотой и где все орут. От Жука чаще пахнет подгорелой едой, чем мылом. По выходным он повсюду шляется с тележкой, куда складывает всякий хлам, который находит у мусорных баков. Стучит в двери, клянчит что-нибудь, а потом пытается это что-то продать старьевщику. В субботу он ходит на рынок и подбирает битые фрукты и подгнившие овощи.