Я бы сказал «онэгай», но смысл другой. Не «на здоровье». Не «кэнкоу». Не это устойчивое выражение.
Маша спрашивает, зачем я учу японский, если не смотрю аниме и не читаю мангу, зачем запоминаю кандзи и слова, если не планирую лететь в Японию, зачем трачу время и заполняю память ненужными вещами. Я бы сказал, что мне так спокойнее. Спокойнее, когда голова забита чем-то отвлечённым. Когда в ней нет других лишних мыслей. Лучше я буду зависать над сложным словом и рисовать пальцем иероглифы, чем думать о зачатках проблем, которые всё равно не знаю, как решать.
Смотрю на Дёму. Голову он так и не поднял. Смотрит на свои пальцы, считает линии и сбивается со счёта. Он тоже успокаивается.
Каждый из нас ищет то, что принесёт в душу мир и скроет его разрушение, спрячет тяжёлые чувства и намётки проглядывающего отчаяния.
Исключить «тсураи» и «зэтсубо».
Сохранить «хэива».
Смотрю в окно. Облака тёмные, по ощущениям «чугунные».
Намечается «амэ».
***
Выходные солнечные, без намёка облаков на горизонте. Фотоаппарат заряжен. Самоучитель по японскому со мной.
В электричке пусто. Сидим напротив друг друга. Дёма с фотиком на коленях и с закрытыми глазами. Не выспался. Я с открытой книжкой, но с глазами у окна. Не читается. Не запоминается. Не вспоминается. А в окне что-то более простое и близкое, хоть и быстро уносящееся прочь. Глаза цепляются за деревья, кусты, траву, тропки и дорожки. Мозг воспринимает их секунду, а в следующую вспоминает в деталях. Деревья и кусты яркие и зелёные, трава – сухая и белая, дорожки протоптанные и узкие. Мне нравится этот вид.
Я закрываю книгу и продолжаю наблюдать.
Мы едем сорок минут. Дёма засыпает. Бужу его, за руку отвожу к выходу. Он только проверяет фотоаппарат на шее.
Ещё двадцать минут идём до полей. Это недолго, говорит Дёма и выслеживает бабочек. Я не вижу ни одной, но это потому, что мне они не нужны, а вот Дёма видит. Ловко и быстро направляет «Фуджи» и щёлкает. Идём мы двадцать минут и ещё десять Дёма фотает. По пути смотрит и говорит «нет», но не удаляет. Сохраняет на потом, чтобы пересмотреть и снова сказать «нет». Это мы уже проходили.
Поля скудные, но цветущие. Земли не видно, всё ярко-фиолетовое. Солнце ровно над нами. На небе так же ни облачка. Цветов так много, что в глазах рябит. Я щурюсь, Дёма обмахивается рукой. Бабочек здесь вижу даже я. Все капустницы.
Сомневаюсь, что они утолят желание Дёмы в «уникальности» и «особенности», но, несмотря на свои слова, Дёма принимается за дело. Присаживается на корточки рядом с кустом и замирает. Он это умеет. Выжидает. Крутит объектив и примеряется. Щёлкает. Снова замирает. Поворачивается, настраивается и щёлкает. Иногда по нескольку раз подряд. Чтобы снова потом сказать «нет».
А я вот хочу, чтобы он сказал «да». Чтобы перестал метаться и принял свои фотки. Чтобы увидел свой собственный результат и сказал «хорошо поработал». Я хочу, чтобы его старания окупились для него самого. Нельзя же вечно убегать от этого.
Смотрю в его спину. На тёмную макушку. Снимаю с себя панамку и надеваю на него. Дёма только дёргается от внезапности, поднимает плечи, а потом успокаивается. Я присаживаюсь рядом. Рассматриваю миниатюрные цветочки, вдыхаю их запах. Смотрю на горизонт и не вижу границ. В таком месте разломы и зачатки проблем куда-то уходят. Я их не чувствую.
Снова вдыхаю и закрываю глаза. Пытаюсь быть как Дёма, тихим и сконцентрированным. У меня получается: я в моменте, ни о чём не думаю, ни от чего не завишу, только дышу.
Что-то щекочет нос. Я открываю глаза. Дёма разворачивается ко мне. Панамка на самых глазах, а в них какое-то чистое, искреннее удивление. Я смотрю на свой нос. Я уже увидел, но побоялся спугнуть.
Бабочка села. Я перестал дышать, а Дёма аккуратно поднял «Фуджи» и навёл на меня.
Он успевает заснять, прежде чем она улетит.
Смотрит, всё с тем же удивлением, которое придаёт ему свежести.
— Ну как? — спрашиваю.
Дёма показывает фотографию мне. Там я, посреди цветов, с косыми глазами смотрю на свой нос, а на носу чёрно-оранжевая бабочка. Сидит. Так же спокойно и мирно как сидел Дёма и выжидал.
— Мне нравится, — говорю.
— Ага, — Дёма тоже смотрит. Его удивление никуда не пропадает. Губы приоткрыты, будто ему ещё есть что сказать.
— А тебе?
— Мне? — шугается он. — Ну… не знаю.
Он не говорит «нет».
Ему нравится.
— То есть ты хорошо получился и композиция сохранена. И бабочка есть, — он много моргает, — ну… наверное, да. Хорошо получилась, да?
Он почти улыбается. И я улыбаюсь.
Я хочу сказать ему «о, дзёдзу», но он не поймёт. Если начну объяснять, он начнёт отнекиваться. А я не хочу портить этот момент. Он трепыхает, как бабочка своими крыльями. Он невесом и его так же легко потерять из виду.
— А как будет «хорошо» по-японски?
— «Умаи».
— Разве это не вкусно?
— А ты откуда знаешь?
— Сам же говорил. Когда ел. Такой «о, умай», а я спросил, что это значит, а ты сказал «вкусно».
— А, — я не думал, что проговариваю слова вслух. — «Умаи» говорят и тогда, когда что-то хорошо получается. Когда кто-то в чём-то хорош. Это как «вкусно», но относительно других вещей.
— Понятно, — Дёма сохраняет улыбку, смотрит на фотик и довольствуется.
— Можно ещё сказать «сугэ умаи».
— А это что значит?
— Типа «обалдеть как вкусно».
Он смеётся. Звонко и громко. Для меня этот звук как бальзам на душу. Я давно его не слышал. Я давно не видел его счастливого лица. Я даже забыл, когда мне было так спокойно.
— Ну, значит «сугэ умай», — говорит Дёма. — Я же… могу так сказать?
— Если тебе нравится.
Он смотрит на меня. Глаза расслаблены, лицо тоже. Выглядит отдохнувшим. Полным сил.
— Кажется, что нравится.
Даже не верю, что слышу эти слова.
— А мне… мне вот нравится больше. И все твои фотографии мне тоже нравятся. И я очень жалею, что ты не знаешь, насколько.
А Дёма не верит, что слышит это от меня.
— Правда?
— Правда.
«Хонто».
— Тогда скажешь потом, какие лучше всего?
— Обязательно.
Я беру его за руку и крепко сжимаю.
Никакой мир не будет сегодня рушиться. И трещины не будут идти вперёд, проблемы точно не взрастут и, быть может, завтра они завянут, если мы сможем сохранить этот волнительный и честный друг к другу момент. Я хочу, чтобы так было.
Дёма тоже сжимает мою руку.
Он хочет того же.