— Обретешь новый.
Дракон замолкал и думал, думал до тех пор, пока не начинала болеть голова. Королева вновь приносила хаос в его жизнь. Одна из многих — и одна вернулась. Как же дочка без нее? Не упадет с дерева?
Он скучал по ее веснушкам.
Дракон вспоминал.
Он всегда знал свое предназначение. Они все — служители миров, сотканных из надежд, стремлений и не-жизни — знали. К ним попадали гусеницы, а уходили бабочки — и в этом заключалась суть. Дракон и не пытался сосчитать, сколько Королев и Принцесс здесь жило, каждую пускал в сердце и по каждой грустил. Но так было правильно.
— Йо-хо-хо-хо и бутылка р-р-р-рома!
Дракон пел, задирая голову к небу, вытягиваясь высоко-высоко в безграничном мире бесконечных возможностей. Нематериальные острова превращались в поток, море рассыпалось звездами, и даже небо, которому он так долго верил, шло рябью, рушилось кусками с протяжным звоном. Таким же ненастоящим. Не чувствующим.
— Пр-р-р-р-риветствую, вас, — шуршал Дракон, глядя в искусственно-живые глаза существ.
Женщины обладали удивительной силой создавать, вдыхали частицу себя в мир, и он старался в ответ. И вновь поднимались острова, шутило море, и обнимало небо. И Дракон принадлежал очередному алогично-теплому кольцу рук. Из мира — из сердца — исчезала пустота, рвались в полет крылья — казалось, что все настоящее. Он настоящий.
— Кор-р-р-ролева, — прощался Дракон, и все вновь обращалось в пропасть.
Для подопечных он мог все. Но ради себя — ничего.
Дракон слушал.
Королева пела о просторах родной страны, ласковом солнце и криках странствующих актеров рано поутру на площади. Рассказывала, как долго искала путь — искала к нему. Череде ошибок, обид, слез и разочарований, кислотных желаний до лихорадки, ржавчине, вгрызающейся в душу. И о спасительной любви к дочери. Очередных рухнувших стенах эгоизма. Паузах.
Понимании.
— Так и осталась нетер-р-р-рпеливой, — журил Дракон.
И улыбался тепло, словно солнечный зайчик пробежался по гребню и поцеловал в нос. Королева смущенно разводила руками и отворачивалась, закрывала ладонями покрасневшие уши. Дракон зевал, терся лбом о ее бок, и она тут же, насколько хватало рук, обхватывала его шею. Остров дрожал, море отступало, открывало черноту, но они — вместе — не боялись.
— Мудр-р-рая Кор-р-р-ролева.
— Это дочь научила. И ты.
— И я.
Дракон признавал и ощущал себя нужным. Полезным. Только теперь не он учил — его. И оказывалось, что его невидимые рамки тоже монолитные — так сразу и не сломаешь. Только теперь он их видел. Искал острую грань, чтобы достать свободу — и не похоронить в ней других.
И жил.
Дракон верил.
— Раз этот мир существует для помощи, значит, тебе тоже нужно протянуть руку. Просто твоему Дракону потребовалось больше времени, чтобы смочь, — уверенно говорила Королева и танцевала на желто-коричневой, виляющей, с ямами и холмиками дороге.
А он скользил рядом. Под ногами Королевы шуршал песок — с колкими песчинками, осколками ракушек, кусочками водорослей и манящим запахом настоящего. Песок шуршал, а вокруг разливалась пустота, рычала, напрыгивала и отскакивала, посрамленно скуля. Дракон вился кольцами вокруг Королевы, защищал, хоть и понимал, что ей — разрушительнице и созидательнице — ничего не грозит.
— Я буду жалеть об этом, — бурчал он по старой привычке.
— До конца своих дней, — соглашалась Королева. — С радостной улыбкой на лице.
Дракон выпускал струи дыма и щелкал хвостом, чихал от непривычного запаха и мотал головой. Некоторые чешуйки падали и оставались лежать. Матовые, тяжелые. Дракон и сам стал тяжелым. Неповоротливым. Нелепым. Свое-чужое тело давило, сковывало, лапы заплетались — посмешище, а не служитель.
— Я утр-р-р-ратил разум, — жаловался пустоте Дракон и опасливо отодвигался от ее жадных ртов. Королева громко хохотала и подбадривающее хлопала по когтю.
От Дракона тоже пахло настоящим. И так было правильно.