«А чего ты хотел? Ведь они растут…»
Так Иван Яковлевич разговаривает сам с собой. Только он сам слышит себя:
«Как это хорошо, что кругом дети, что они растут, становятся взрослыми. А детей всё-таки не становится меньше. Без них было бы очень плохо».
Действительно, как же без малыша?
С ним светлее.
Вот это малыш так малыш! Сумел же он прорваться в жизнь. И как он закричал при этом от боли, стеснившей его маленькую грудь, и от радости, проникшей в него с первым глотком воздуха этого мира.
И вот — растет.
Как-то даже не замечаешь, как быстро он растет, как меняется, как много он уже знает слов.
Иногда кажется, что он только-только родился, что вчера его еще не было.
И вдруг видишь — он большой.
То он шагал за тобой след в след, боялся выпустить из своих ручонок твою руку.
И вдруг вырвался, забежал вперед, бежит, не оглядывается, не хочет больше «след в след», ищет чего-то своего.
Он всё же — только малыш, не больше чем малыш. Но его не следует недооценивать. С ним уже нельзя только играть, только шутить, только посмеиваться. Нельзя.
Зовешь его к себе, зовешь поиграть, а он:
— Давай лучше поговорим…
Это не надолго. Надолго его не хватит. Он всё же еще только малыш. Но он уже рвется в свое «завтра». Какое оно будет, его «завтра»? Об этом нельзя не думать.
Диалектика воспитания
«ПОБЕЙ БАБУШКУ…»
В педагогике — и в школьной и в семейной — часто сталкиваешься с убежденными сторонниками одной какой-нибудь истины. И звучит эта истина столь привлекательно, столь благородно, что почти невозможно ее оспаривать.
К примеру: детство должно быть счастливым.
Конечно, счастливым!
Всё дело, однако, в том, как следует понимать эти прекрасные слова.
В воспоминаниях взрослого ушедшее детство чаще всего представляется счастливым, хотя, несомненно, было в нем немало огорчений. Но всё просеялось сквозь волшебное сито времени и преобразилось, — оглядываясь на прошлое, мы говорим о чудесной, невозвратимой поре!
Правильно, что детство наших, сыновей и дочерей должно быть счастливее нашего. Но часто говорят о детстве, освобожденном от всяких забот, от всяких трудностей. Воспитание в этом случае понимают односторонне.
Ребенок мил даже в своих капризах — маленький, забавный, свой.
— Побей бабушку…
Маленькая теплая ладошка бьет бабушку по лицу. Бабушке не больно. Она ловит ладошку губами, целует. Малыш смеется. Все рады.
Но ведь ручка всё крепнет.
Когда и как остановить маленького? Ведь ему нравится эта игра. Что он понимает?
И игра затягивается.
Бабушке уже не смешно, не радостно. Ей больно и грустно. А маленький всё продолжает бить, если не кулачком, то словами, вздорными капризами. Ребенок уже привык к определенному стилю отношений, привык к тому, что ему всё позволено.
— Дай! Хочу!
Когда ребенок мал, его желания легко удовлетворить даже в семье с небольшим достатком. Зачем, в самом деле, огорчать? И много ли он просит?
Бывает, что выполнить его желание не только нельзя — вредно. Но ребенок плачет. И кто-нибудь в семье не выдержит:
— Да дайте ему, что связались с маленьким?
Даже поговорка есть: «Чем бы дитя ни тешилось…»
И вот маленький одержал победу над взрослыми, он укрепился в своей власти над ними, он приобрел некоторый опыт. Взрослые, не замечая того, перестают направлять его поведение. Оставаясь старшими по возрасту, они перестали быть старшими по положению в семье. И как трудно затем произнести простое и необходимое слово: «Нельзя!» Произнести его так, чтобы оно подействовало, удержало.
…Детство должно быть счастливым.
В некоторых семьях родители говорят с гордостью: «Мы для своего ничего не жалеем…»
Но в этом ли счастье ребенка? У него есть как будто всё: кров, пища, игрушки. У него есть любящие родители. У него только нет воспитателей. А они ему нужнее всего.
Умиление — плохой советчик в воспитании. Часто бывает так, что через какое-то время, когда у ребенка кончается раннее детство, умиление переходит у родителей в стойкое раздражение. Малыш развлекал даже своими капризами. Он стал постарше и раздражает даже своими справедливыми требованиями. Тогда по любому поводу раздается:
— Отстань! Надоел!..
Это другая крайность. Раньше всё оправдывалось возрастом, — мал еще. Затем уже никаких оправданий, — распустился.