Когда вечером следующего дня Бернар вернулся с охоты, он обнаружил, что Амбр времени зря не теряла и напряла много пряжи. Пришлось мужчине идти вновь к той женщине, у которой он выменивал шерсть, и теперь отдавать ей готовую нить, привирая, что долгими зимними вечерами решил заняться еще и этим. Вся деревня знала, что Бернар живет один, сам же ведет хозяйство, а зимой дичи мало, в лесу холодно — поэтому ничего странного в том, что он ищет новый способ пропитания, соседи не увидели. Так и пошло: мужчина забирал шерсть, а приносил нитки — и получал за работу какие-то продукты.
Вопросы начались, когда женщина связала свитер из пряжи, что дал охотник, своему тяжело заболевшему сыну — и тот практически сразу же выздоровел. Бернар не взял с нее ничего, попросив лишь связать новый свитер для него самого, и через несколько дней, будто разом помолодевшая от счастья мать, отдавая ему готовую одежду, спросила — как именно он прядет? Возможно, добавляет что-то в нить (она долго рассматривала и при свече, и на солнце, но ничего необычного не заметила) или читает над ней молитвы? Мужчина удивленно покачал головой, а вечером у его двери уже стояли соседи, упрашивая спрясть шерсть и для них. Бернар никому не отказывал, но просил проявить терпение, так как не был уверен, что Амбр не надоест это занятие. Но девушка наоборот вошла во вкус, она с удовольствием проводила дни за прялкой, и работа спорилась у нее в руках. Одежда же, связанная из этих нитей, продолжала лечить даже самые застарелые недуги.
Но люди хотели не только использовать чудо, но и знать, как оно работает. Все разговоры в деревне теперь были про Бернара и его удивительную пряжу, и, конечно же, больше всего вопросами забрасывали его друга Грегуара — мать и сестра так вообще ему прохода не давали.
И он, давно решивший, что эта "лесная зверюшка" доведет Бернара до беды, не замечая, что странная обида толкает его на это, наконец сдался. Охотник рассказал матери обо всем, что произошло, начиная еще с осени — и к вечеру об этом знала вся деревня. Еще не садилось солнце, когда они — по странной иронии в большинстве своем одетые в новые свитера из пряжи, что сплела Амбр — пришли к дому Бернара, требуя выгнать чудище в лес — где ему и место. Старые правила, продиктованные когда-то слепым страхом, но не раз спасавшие жизнь, требовали смерти любого зверя, забредшего в деревню, каким бы он ни был, и не в силах было одному мужчине, пусть даже крепкому охотнику, их изменить.
Запертую дверь снесли с петель, толпа завалилась в дом, набрасываясь на Бернара, как на медведя, повиснув у него на руках, спине, шее, не давая двинуться, стаскивая забившуюся в страхе на печку Амбр на пол. Та даже не пискнула, но в глазах ее читался предельный ужас. Сжавшуюся в комок девушку и немного побитого охотника вытолкали на улицу и повели к церкви (она уже была построена в то время), намереваясь, по-видимому, именно там "совершить правосудие". Внезапно Амбр, до этого еле передвигавшая ноги под постоянными тычками в спину, вывернулась из удерживающих ее рук и стрелой побежала к лесу. Воспользовавшись тем, что крестьяне в растерянности застыли на месте, высвободился и Бернар, кинувшись за ней; а уж следом, опомнившись, бросились остальные, растянувшись полумесяцем, пытаясь отрезать девушку от ближайших деревьев.
Это у них получилось — Амбр не добежала каких-то пару метров, когда их с Бернаром вновь окружили крестьяне. Мужчина попытался спрятать ее за свою спину, что плохо получилось, учитывая, что и там стояли люди, но неожиданно девушка выбросила вперед руку, прямо из-под его локтя, и он впервые услышал ее голос — несколько громких, отрывистых слов на незнакомом чирикающем языке. По тоненькой ручке закрутился темно-зеленый стебель плюща, треснула нить браслета, рассыпавшегося по снегу яркими искрами — и люди замерли, не в силах пошевелиться. Бернар почувствовал, как свитер будто каменеет, сжимая его грудь, неведомая сила подняла его над землей, вскинула к небу, откуда-то под его ногами появился крепкий ствол могучего дуба, а над головой, шелестя, развернулась широкая крона. Он видел, как становятся корой свитера, как крестьяне один за другим превращаются в тонкие, изгибистые стволы орешника, и, когда рука дриады обернулась пушистой еловой лапой, наконец, понял все. Ветер прошелестел в переплетении их крон — дуба и ели — последние слова, в которых и так уже не было нужды.
С тех пор дух Амбр подкидывает мотки пряжи в дома тех крестьян, что пришли в тот вечер к дому Бернара, и те, кто свяжет из них одежду и наденет — никогда больше не сдвинется с места.