Открываю самое тоненькое письмо. На штемпеле — 16 марта 1941 года.
«Дорогой Алексей Силыч!
Сейчас, просматривая газету, узрел твое имя в числе лауреатов Сталинской премии. Бесконечно довольный оказанным тебе вниманием, я не могу не поделиться с тобой радостью, которую мне доставило сегодня газетное сообщение.
Наш общий с тобой товарищ Леонид Васильевич уже третью неделю лежит на даче. Помимо болезни сердца у него артрит суставов, ревматизм. Сегодня пойду его навещать. Прошлый раз он выглядел несколько лучше, однако еще далеко до выздоровления. Бедняга слег за несколько дней до открытия Морского музея, при устройстве которого и надорвался. Эта его работа не осталась не отмеченной.
Мои дела пока идут так же, как и раньше. Правда, далеко на горизонте как будто видны очертания берега, но мглистая погода обманчива, поэтому из осторожности я держусь мористее. Когда несколько прояснится, подойду поближе к берегу и, если усмотрю подходящее место, отдам якорь.
Человек ты занятой, и я не смею отнимать у тебя времени своей болтовней. Мой привет и поздравления милой Марии Людвиговне.
Твой М. Д.
Жена шлет приветы».
Другое письмо, датированное 3 декабря 1940 года, было написано на разлинованных конторских листах, перегнутых для конверта. Секретарь Новикова-Прибоя перепечатал его на машинке, так как оно предназначалось для работы над романом.
Рукою очевидца: «Крейсер „Олег“. М. ДомерщиковЗакончился тяжелый день боя. Солнце опускалось к горизонту.
„Олег“ шел головным кораблем отряда курсом „NO-23“, указанным сигналом с броненосца „Бородино“ незадолго до гибели последнего. Справа параллельно крейсерам двигалась колонна броненосцев во главе с „Бородино“, обстреливаемая японскими кораблями, которые едва видны за линией наших броненосцев.
Стоя на правых шканцах вместе с трюмным механиком Ю. В. Мельницким и вполголоса обсуждая положение нашей эскадры, мы были поражены неожиданным зрелищем гибели броненосца „Бородино“, успевшим скрыться в морской пучине до того, как рассеялось облако дыма, окутавшего броненосец после происшедшего с ним взрыва.
Когда солнце скрылось, впервые появились на горизонте многочисленные силуэты неприятельских миноносцев, готовившихся встретить минными атаками движущиеся на них обе колонны наших кораблей.
Начало темнеть, как вдруг броненосец „Николай I“ под Флагом контр-адмирала Небогатова (командующего 3-й Тихоокеанской эскадрой. — Н. Ч.) стал склоняться в нашу сторону, вследствие чего и наш „Олег“ начал ворочать влево. Надо было готовиться к отражению минной атаки, и мы с Мельницким разошлись. Ночью во время обхода для проверки готовности орудий я встретил на верхней палубе младшего минного офицера С. С. Политовского и инженера-механика Ю. В. Мельницкого. Стоя у борта и наблюдая за атаками на нашего „Олега“ японских миноносцев, мы обменивались дошедшими до нас сведениями с мостика, которые своей противоречивостью порождали в нас недоумение и тревогу.
С наступлением рассвета оказалось, что кроме „Авроры“ за нами следует только один „Жемчуг“, а далее на горизонте никаких судов не было видно. Политовский поднялся на мостик и вскоре сообщил нам, что „Олег“ находится южнее острова Цусима.
Возмущенные тем, что наши крейсера оторвались от эскадры и оказались дальше от Владивостока, чем были накануне, мы стали горячо обсуждать создавшееся положение.
Но вот на горизонте появился сначала миноносец „Бодрый“, а затем и буксир „Свирь“, — заполненные людьми с погибшего вспомогательного крейсера „Урал“. Суда прошли мимо нас близко и сообщили, что направляются в Шанхай. Из реплики адмирала Энквиста можно было понять, что и он намерен идти туда с крейсерами. Тогда мы решили уговорить старших из офицеров попытаться убедить командира выслушать нас, для чего собрать военный совет. Уставом это вполне допускалось. К сожалению, наши надежды не осуществились. Офицеры, не возражая против нашего предложения, уклонились, однако, взять на себя инициативу, ссылаясь на то, что это-де будет нарушением воинской дисциплины. Во время одного из разговоров мимо нашей тройки прошел старший офицер капитан 2 ранга Посохов. Наши с ним отношения носили только официальный характер, как старший же товарищ он не пользовался нашими, особыми симпатиями.