Жак засунул руки в карманы, прошел вдоль ширмы.
— А почему я должен беспокоиться о нравственности? Не я, так другой будет на моем месте. Будет! Почему же не поладить мне с собственной совестью?
— Вот-вот, и другой человек, такой же, как и вы, тоже небось рассуждает подобным образом. Так и получается... Все закрыто куполом, хотя и прозрачным, а все же непроницаемым.
— Вы, господин профессор, в злодеи зачислили меня. А ведь прежде всего у вас, у таких, как вы, надо спросить: как допустили преступные исследования на человеке? Я считаю, что этот солдат уже не человек вовсе, а пока еще живая модель. Неизвестно, каким выйдет он из своего состояния, если вообще удастся вывести его. Вы, господин профессор, занимаете высшее положение в обществе, вы и такие, как вы, определяете политику. Вот с вас и надо спросить!
— Позвольте, при чем здесь политика?
Жак запнулся.
— Я хотел сказать: определяете политику в науке... Так и следует понимать мои слова.
Даже при недомолвках Жака спорить с ним Ивану Андреевичу было интересно. Живой человек этот Жак, а не дипломатический протокол с его непроницаемой вежливостью. Он — первый в научном Центре, который не скрывает своих мыслей и чувств. «Это — слабость его? — раздумывал Иван Андреевич. — А может быть, одна из форм протеста? Черт-те что! Язык не поворачивается — подопытные люди... У Гитлера было такое, но тогда властвовал фашизм, а здесь-то, на Талуме, международный научный Центр, здесь решается одна из гуманнейших проблем. Или так велика уверенность в экспериментах, что местные ученые сочли возможным перенести свои наблюдения с животных на человека? Завершающая стадия... Но почему об этих опытах ни слова в печати?»
Иван Андреевич присел на край кровати. Лицо солдата было мертвенно-бледным, лицо юного безнадежно больного человека. Жалость нахлынула на профессора. Он держал вялую, с едва теплившейся жизнью, руку, гладил голую грудь с жесткими кучерявыми волосами. Растормошить бы парня, закричать: что ты испытываешь? о чем думаешь? способен ли хоть что-нибудь понимать в таком состоянии? Как ты попал за эту ширму?..
— Не могли бы вы, господин Сенье, сказать о теоретических предпосылках?
— Могу, — с готовностью ответил Жак. Он уже был собранным, суховатым. — Прошу вас выйти. Не поймите, что... это неуважительное отношение к вам. По нашей инструкции около подопытных не разрешается долго находиться. Тем более двоим. Микроклимат меняется. Мы с вами дышим около него, а это недопустимо. Прошу в соседнюю комнату, за круглым столом и поговорим.
Простыня была холодной, и Иван Андреевич скрепя сердце натянул ее на голую грудь солдата. Представил, как парню неприятно. Впрочем, он ведь ничего не чувствует...
Жак закрыл за собою дверь.
— Прошу, — указал он на первое же кресло около круглого стола, инкрустированного цветными сортами древесины.
Чувствовалось, что Жаку было неловко из-за только что допущенной откровенности — он нервно стучал пальцами по столу.
— С чего начать? — проговорил он вполголоса и оглянулся на дверь. Она была плотно закрыта — достаточная преграда на пути человеческого тепла к солдату. — Вы хотели... о теоретических предпосылках?
Сосредоточенный, ушедший в свою мысль, Жак уже нравился Ивану Андреевичу. Горный ресторан забылся. «Интересно, коллега, что скажете сейчас?..»
— Уважаемый господин профессор, я думаю, что вам известны многие исследования в нашей области. Возможно, я буду говорить скучные для вас вещи...
— Пожалуйста, от повторения истин ущерба не бывает.
— Благодарю вас, это хорошо сказано. Более трех тысячелетий тому назад в Древнем Египте мумифицировали трупы. А в наше время от этих мумий были взяты клетки соединительной ткани и помещены в питательный раствор. Эти клетки ожили. Такое явление позволяет думать...
«Смеется, что ли, надо мной? С чего бы!.. Он не знает, что все это я уже прочитал у господина Уоткинса. Но... придется выслушивать».
Жак уловил потускневшее внимание Ивана Андреевича.
— Вы это знаете, господин профессор? Хорошо, буду говорить короче, но мысль свою продолжу. В летнее время температура тела у сусликов бывает в пределах тридцати двух — сорока одного градуса, а зимой — три и даже один градус. Глубокое торможение центральной нервной системы сопровождается резким уменьшением числа дыхательных движений, падением кровяного давления. Эти исходные данные позволяют...
Иван Андреевич уже не смотрел на Жака. «В чем я обвиняю его? Все по заданной схеме...»
— Извините, об этом я уже прочитал у господина Уоткинса. Да и раньше, признаться, мне было известно. Больше ничего не могли бы сообщить?