— Такое уединение вы нашли здесь, в Центре? — спросил Иван Андреевич, открывая дверь на улицу.
— Да, представьте себе! — поспешно ответил Жак.
— Но, позвольте, какая здесь природа? Все под куполом, все искусственное. Даже воздух. Вы противоречите себе. Значит, вы со мной не откровенны. Зачем же так? Сейчас мы говорим не о каких-то чрезмерных тайнах Центра, а всего-навсего лично о себе. И опять... — Иван Андреевич пожал плечами.
— Что «опять», что?! Скажете, вру? Да, с природой здесь ни к черту. Ее отобрали у нас. Мы сами остались частицей природы, только и всего. Теперь скажите, от этой откровенности вам лучше стало? Молчите.
— Ну почему же... Странно у вас. Только что Уоткинс кипятился за столом, теперь — вы. Нормального разговора не получается.
Иван Андреевич свернул за угол. В дальнем конце улицы он увидел покатый склон кратера. Неужели и там, в конце городка, безлюдно? Он направился мимо пустых окон первых этажей, завешенных белыми полотнищами. На зданиях водосточных труб не было, значит, на дожди не рассчитано. А решетки ливневых колодцев, круглыми пятнами втиснутых в дорожный асфальт, встречались часто. Хотел было спросить у Жака, почему такое несоответствие. Да стоит ли?
Жак не отступал ни на шаг, он то и дело взглядывал на Ивана Андреевича. И засмеялся, нервно, пронзительно:
— Видите, что получается, господин интеллигент! Стоило вам отметить шероховатости в моих рассуждениях, и вы уже стали самим собой. Без шелухи. Таким, как есть. Будто протрезвели. Для вас я уже не существую. И никто уже не существует для вас. Вы стали как все люди — равнодушным! Я вам уже не интересен, запутанный я — вот в чем дело. А вам нужен человек, как ясное солнышко... Скажете, что все это не так? Не поверю! Вы сейчас представляете людей века равнодушия. Как бы в наши дни человек ни топорщился, до него, до его потуг к новому в науке, в творчестве, к общению с людьми, к их здоровью или болезням, к радостям или печалям, к блестящим идеям или беспросветной тупости — ко всему на свете никому нет дела. Ложь, в лучшем случае — дипломатия имеют засилье. А люди твердят о любви, о заботе, о взаимной заинтересованности в судьбе и прочем. Эгоцентризм — бог нашего времени. Зачем я — вам, а вы — мне? Ну зачем? Вот и получается, я живу, а меня для вас нет. Вы живете, но и вас для меня нет. Мы обманываем себя, обманываем окружающих нас людей, будто мы есть. Но ведь и этих людей для нас не существует. Есть я, один; есть вы, тоже один. И только для себя... Будто бы плохо кажется, а? Чушь?! Это понять надо. Вот достигнем глубины этого понятия, тогда каждый из нас будет утверждать, что все остальное — обман... Тогда он и будет счастлив.
— Послушайте, господин Сенье. Разве можно быть счастливым в одиночку? — как судья, бесстрастно, но уже обвиняя, спросил Иван Андреевич.
— А почему же?.. — смешался Жак. — Только в одиночку! — резко выкрикнул он.
— Ну, если так, то зачем вы все это говорите? — развел руками Иван Андреевич. — Сознавали бы, что вы — одиноки, а я это вижу, ну и, следовательно, были бы счастливы. А вам оказывается, нужен собеседник. Коли вы ищете понимающего вас человека, то о каком же стремлении вашем к одиночеству можно говорить? Опять противоречите себе.
— Век такой, господин Петраков! Не только во мне дело. Насмотришься, раздумаешься... Нет, лучше быть одному. Если бы не мой контракт, не этот купол, объехал бы я весь мир, побыл папуасом в набедренной повязке, эскимосом в оленьих шкурах, переспал бы со всеми женщинами мира! Но когда насмотришься на все, что творят люди... Ну, знаете ли, господин Петраков... Когда насмотришься!.. Нора суслика выглядит уютным убежищем. Забиться бы подальше от людей! И чтобы никакой философии, никакой науки. К черту, все к черту! Подальше куда-нибудь, в одиночку — и подальше. А здесь, гляньте вверх, не нора даже, а огромный, светлый, прозрачный купол. Это уже не просто счастье, а настоящий рай. Понять только надо, но вы не хотите понимать. Напрасно! Впрочем, скоро захотите. Посмотрю я, куда вас потянет тогда. А наверняка потянет.
— Туманно выражаетесь, господин Сенье. Нельзя ли конкретнее?
— Я и так слишком конкретен.
Близок был конец улицы. Иван Андреевич пристально всматривался в покатый край кратера, все отчетливее прояснялось: никакой покатости нет. Но, дойдя почти до конца последнего квартала, увидел ровную, огромной высоты, бетонную стену. Вот она какая покатость! Купол преломлял свет — оптический обман. На прежней высоте купол уходил за эту бетонную стену; не заметно было, чтобы он опускался к земле. Улица уперлась в серый, беспощадный своей массивностью бетон. Дальше, как видно, другой сектор городка. Конец улице, конец дальнейшему продвижению человека.