— Как вы можете!
Но я уже не видел Аркадия Ивановича...
У каждого человека свое, особое восприятие красоты. Одни проходят равнодушно мимо шедевра и обращают на него внимание только потому, что им предостаточно нажужжали в уши: это шедевр! Другие замирают, оглушенные неожиданным открытием. Передо мной было открытие. Я испугался... Нет, неправда. Я вдруг почувствовал, сколь ничтожен рядом с девушкой... Нет, и это неправда! Во мне все замерло от восторга, от радости видеть такую красоту. И так близко, что могу дотронуться рукой. Нет, вранье. Это сейчас я додумываю — дотронуться рукой. А тогда... Потом уж, когда овладел собой, увидел я точеное лицо... Природа щедра... Большие темно-серые глаза. Легкий румянец на белой коже. Брови... Нарисовать кистью все можно, а чтобы вот так, въяве... Лицо светилось — такое впечатление было. И — ее простота. Это совсем разоружило меня. Разговаривать с незнакомым человеком так просто... Помнится, мы даже не назвали себя. Мне уже казалось, что я провинился. Конечно провинился! По такому легкомысленному поводу — познакомиться с девушкой, так несерьезно заявиться в Саратов...
— Я пришла не к вам... Пожалуйста, не думайте... Мне жаль дядю Аркашу, нашего Аркадия Ивановича. Он измучился... Извините, но это так.
— Да помолчите! — вдруг тонко закричал Аркадий Иванович. — Неужели разбредетесь? Послушайте, вы сумасшедшие, вы ничего не понимаете в жизни...
— Господи! Мы еще не расходимся, дядя Аркаша. — Она задумалась, взглянула на меня.
Тут я обрел речь. Осмелел не потому, что в обществе девушки нашел себя, — ее взгляд не понравился.
— Не волнуйтесь, — наконец осилил я первые слова и не мог оторвать взгляда от ее лица. — Обратный поезд через два часа, я смотрел расписание. Поброжу по городу. Мне тоже ничего от вас не надо. Не все ли равно, сейчас разойдемся или чуть позже. Лучше сейчас.
Покраснела. Быстро взяла под руку Аркадия Ивановича — удержала его от очередной вспышки.
— Может быть, посмотрите Волгу? Вам вообще доводилось бывать в Саратове? — мягко пытала она пустячными вопросами.
Помню все, отлично помню. Я уже завелся (молодой был!), ее вопросы показались жестом благотворительницы.
— Волгу ни разу не видел. В Саратове не бывал.
Мимо нас проходили две женщины с легкими плетеными корзинами в руках. Видимо, с базара. Одна, что в белом, повязанном на затылке платке, спросила спутницу:
— Слышала о Тимофее? У нас он... на порядке... Моргун который... Помер он.
— Да ну-у?.. — изумилась вторая женщина. — Что же с ним?
— Плохой был, вот и помер.
Слова «плохой был» застряли у меня в голове. Мы шли к троллейбусу, потом осматривали из окна новый для меня город, на каком-то перекрестке прощались со взволнованным нашей перепалкой Аркадием Ивановичем, выходили на набережную Волги, и все время в голове назойливо звучали случайно услышанные слова «плохой был». Будто они относились ко мне.
Но вот передо мной Волга.
Простор для меня всегда радость. Поле в сочную пору, когда наливаются колосья... Хочется стать с ними единой зеленой безбрежностью. Море... Особенно утром, когда нет волнения и даже у самого берега вода чиста и прозрачна, как после крепкого, здорового сна чист и прозрачен взгляд доброго человека, и когда весь мир кажется открытым, бесхитростным. Сейчас — Волга.
Мы сидели на гладком бревне. Недалеко дружной гурьбой резвились ребятишки. На песчаной отмели они кувыркались, ныряли, брызгались, вокруг них вода искрилась, то и дело вспыхивало короткое коромысло радуги.
Не хотелось ни разговаривать, ни думать. Был только простор неба, земли, водной глади. Больше ничего не хотелось видеть.
Теперь не вспомнить, как долго мы сидели молча на высохшем бревне. Остались в памяти ее укоризненные слова:
— Не надоело молчать? Может быть, искупаемся?
Я, конечно, вел себя безобразно. Она могла понять, что раскапризничался, потому и молчу. И опять я был поражен ее красотой. Я мучился в сомнениях. Кто этот Аркадий Иванович — злой дух? Для чего все это? За какую провинность преподнес мне терзание? Я далеко не юноша, чтобы не требовать от себя: а что дальше? Но и холодной рассудительности не было: не мог ничего взвешивать, ничего решать. И не в состоянии был поделиться сомнениями. Поймет ли она их, мои сомнения?
Она первая разделась и пошла к воде. Я караулил одежду — от озорной ребятни всего можно было ожидать. После нее должен был купаться я. Знал, неприлично так смотреть на полураздетую девушку, как смотрел я... Нет, я не смотрел, а был прикован взглядом, как невольник, к ее высокой ладной фигуре, к ее аккуратной походке.