Пока читаю курс богословия Светлова[293]. Хочу читать это лето особенно внимательно Библию <…>
Сегодня ко мне приедут соседи здешние. У меня есть мысль: устроить общество для крестьян. Мне пришлось заставить их закрыть трактир, и вот теперь я вижу, что лучше мне же устроить для них что-нибудь вроде клуба: чайную, читальню. Все это надо обдумать, но надо и приступить к этому делу. Нужно, все-таки, чтобы у несчастных было пристанище, где найти совет, поддержку и развлечение. Без этого жизнь слишком темна. Вообще планов у меня много, желания делать много, сил много, но нужно делать, делать и делать и не бояться неудач, которыми жизнь полна! Лишь бы не терять энергию и вкус к жизни, а тогда — крах! На серых буднях примиряться не хочется, да и не нужно, ничего тогда все равно не сделаешь, плодотворного и живого ничего не зажжешь. Без огня нет жизни, и она мне не нужна! <…>
328. С.Н.Булгаков — В.Ф.Эрну[294] <25. 08. 1911. Кореиз — Флоренция>
25 августа 1911., Кореиз
Дорогой Владимир Францевич!
Я 28 августа уезжаю в Москву и с 30 буду там жить по прежнему адресу. Имейте это в виду. Отсрочка сборника до 1 ноября, можно считать, принята. Зеньковский обещал написать, Ельчанинов тоже (?!), если продлить срок до половины октября, но Аскольдов — увы! — отказался. Будем печатать сборник статей о. С. Щукина[295]. Присылайте в редакцию "Вопросов философии и психологии", не откладывая, лопатинскую статью[296], о чем хотите, — я так условился с Челпановым. Любящий Вас С.Б.
329. Г.А.Рачинский — А.С.Глинке[297] <30.08.1911. Бобровка — Симбирск>
с.Бобровка Тверской губ.
Дорогой Александр Сергеевич!
Вот я, хоть и поздно, собрался написать Вам обещанное письмо. Не сетуйте на меня, мой родной, за это промедление: я вообще необыкновенно туг на писание писем и иногда просто теряю грамотность; меня это самого очень огорчает, я негодую на себя, но ничего не могу поделать со своим скверным характером.
Весной у меня нервы были страшно утомлены, после двухмесячного пребывания в санатории, и я мало, на что годился. Теперь хорошо отдохнул за лето и втянулся в работу: мне нужно было покончить с лежавшим на моей душе томом полного собрания сочинений Ницше; я изготовил две трети перевода и надеюсь к ноябрю отделаться окончательно от Ницше и приступить к переводам для "Пути" и другим работам, которые мне в теперешнем моем настроении значительно более по душе, чем перевод Ницше.
Последнее время моего деревенского отдыха было нарушено событием, произведшим на меня невыразимо тяжелое впечатление. Наш священник, страдавший острым алкоголизмом, повесился в лесу, оставив большую семью. Самое событие, похороны, отчаяние семьи и некоторые обстоятельства, сопровождавшие его поступок, сильно потрясли меня, и я до сих пор не могу перестать думать об этом. Перед смертью он просил прощения у всех, с кем ссорился, и сам причастил себя запасными дарами; повесился он на глазах у своего маленького сына, следившего за ним по поручению матери и бессильного что-либо сделать!
Я обещал написать Вам мои соображения по поводу Вашей биографии Достоевского. Она производит впечатление собрания материалов без критической обработки их и переплавления их в некоторое целое. От этого получается какая-то неравномерность, и читатель будет принужден сам производить работу систематизирования биографических фактов. У Вас в первой главе воспоминания А.М.Достоевского занимают более печатного листа (11—30 и 34—42), прерванного только воспоминаниями Кочановского. В третьей из присланных глав на 71 листик приходится 39 листиков крупных цитат — минимум полтора листа печатных. На листках 217—230 — письма Краевскому, страшно интересные как материал, занимают массу места и разобраться в них трудно без обработки и оценки. Описание писем и библиография вообще попадают таким образом в текст, и нить рассказа теряется для читателя, которому местами, может быть, трудно будет разобраться в хронологии и порядке событий. На листках 495—500 Вы приводите целиком рассказ, который сами признаете апокрифическим. В других местах Вы приводите целиком ряд писем, часто повторяющих одно и то же с небольшими вариантами. Повидимому, главная работа, критическая и психологическая, предполагается в монографиях 3-го тома, что опять-таки возлагает на читателя обязанность свести их с биографией в одно целое. Но главное возражение, которое при чтении приходит на ум, это — пользование художественными произведениями Достоевского как материалами для его биографии, без критической переработки этого условного материала: сюда относятся цитаты из "Братьев Карамазовых", а, может быть, и кое-что из "Мертвого дома". Я понимаю, что хочется привести многое, до того все хорошо, но некоторые цитаты, как например, о товарищах Достоевского по каторге (464—468), об Орлове и Кореневе (489—490) и еще кое-что, не относятся прямо к биографии. Конечно, у писателя, который почти сплошь автобиографичен в своих произведениях, не обойдешь их в биографии, но тут нужна какая-нибудь обработка и предположение, что читатель предварительно познакомился с ними. От всего сказанного зависит чрезвычайно большой объем книги: два тома листов по сорока, не считая третьего, составленного из монографий, который при данном характере изложения явится безусловно необходимым. Мне кажется, что, если критически переработать весь материал и сжать все, воспользовавшись монографией для самой книги, то вещь страшно бы выиграла: а вещь очень нужная и своевременная.