Павел Флоренский был недавно, вызывался (конфиденциально!) свояченицей Розанова[342] для его ободрения ввиду острого маразма, в который он впал, дойдя, очевидно, до крайней точки по линии пола[343]. Я не видел его, воротившись, но знаю, что Розанов ему каялся, собирается ехать говеть к Троице и пишет статьи в "Новом времени" за церковь[344]. Не знаю, чего все это стоит… Вл<адимир> Ал<ександрович> — прежний. Появились на нашем фоне еще два-три человека, но не из литературных…
Как Бог хранит вас всех? Смотрите за детьми в послекоревой период, берегитесь простуды, дайте мочу на анализ, через некоторое время. У нас второй месяц бронхитом хворает Муночка, на почве общей слабости легких и предрасположения. Сегодня вышла. Остальное благополучно.
Я печатаю "Философию хозяйства"[345], первую часть, и хочу сделать из нее диссертацию на доктора политической экономии (!!) Я делал попытку даже из "Двух градов"[346], но безуспешно. Конечно мне не степень нужна, но побочные права, с нею связанные и имеющие значение для семьи. Вы это понимаете. Ах, дорогой Александр Сергеевич, если бы Вы могли приехать: было бы о чем потолковать, обсудить, показать… В Зосимовой не удалось быть в этом году, хочется теперь, но не пускают дела, так и не знаю, выберусь ли. Быть может, на праздниках поеду с детьми на неделю за город, в санаторию.
Ну, прощайте. Да хранит Господь Вас и всех Ваших. Целую Вас.
Любящий Вас С.Б.
"Московского Еженедельника" давно нет на свете, "Слова" еще давнее, и вообще приличных из газет сейчас нет!
343. Н.А.Бердяев — В.Ф.Эрну[347]<16.12.1911.Флоренция — Рим>
Флоренция, 16/29 декабря
Дорогой Владимир Францевич! Спешу Вам ответить, что Вы сделали неверные выводы из наших писем. По получении известия, что Вы все время будете в Риме, мы немедленно же изменили свой план прожить во Флоренции три месяца и с Вами встретиться ближе к весне (если бы Вы были в Неаполе) и решили здесь остаться всего четыре недели. Пробудем здесь еще недели полторы и затем едем к Вам в Рим.
Раньше уехать нам трудно будет не только потому, что хотим видеть красоту Флоренции, но и по условиям нашего пансиона и по денежным соображениям, которые делают меня не вполне спокойным. Видеть же Вас и пожить с Вами мы просто жаждем. Надеемся, что и Вы потом перекочуете из Рима, так как слишком долго там оставаться было бы нежелательно. Мне почему-то кажется, что Рим надо изучить, но жить там не радостно. Во Флоренцию я влюблен. Мы бы хотели в Риме сразу приехать в пансион, не останавливаясь в гостинице, и по этому поводу хотим посоветоваться с Вами и Зайцевыми, которых надеемся еще застать. Л.? и Е.?. приветствуют Вас и Е.Д.
До скорого свидания. Пишите на Посте рестанте. Отчего Вы не пишите о своем здоровье? Любящий Вас Николай Бердяев
344. М.К.Морозова — Е.Н.Трубецкому[348] <15.12.1911. Москва — Бегичево>
<…> Пиши, пожалуйста, рецензию о Хомякове, ты сделаешь услугу и "Пути", хорошо бы в "Русские Ведомости". Но непременно ты в начале упомяни, что вообще это серия "Русских мыслителей", задачу, которую себе ставит "Путь". Это все очень нужно для нас, а то замалчивают. Подумай хотя о "Пути". Пожалуйста, сделай.
Хорошо очень, если ты будешь читать реферат в январе — мы с Булгаковым очень рады. Не забудь упомянуть в рецензии о задаче "Пути" и "Русских мыслителей".
Жду письма.
345. Е.Н.Трубецкой — М.К.Морозовой[349] <16.12.1911. Москва>
16 декабря из Москвы 3-е.
<…> Пришли мне через несколько времени (не сейчас) мою главу о "Трех разговорах"[350], 2-ую часть: хочу готовиться к январскому реферату. "Три разговора" и "Пий"… Соловьева также. Еще я собираюсь писать рецензию на книгу Бердяева о Хомякове, рекомендовать книгу читателю, но кстати и восстать против русского "мессианизма"[351] <…>
346. С.Н.Булгаков — В.Ф.Эрну[352]<21.12.1911. Москва — Рим>
21 декабря 1911 г., Москва
Дорогой Владимир Францевич!
Поздравляю Вас и Евгению Давыдовну с праздником Рождества Христова и Новым годом. Рад был письму от Вас, потому что очень беспокоился за Ваше здоровье ввиду Вашего молчания, теперь вдвойне утешен и Вашим здоровьем и Вашей бодростью. Сейчас я передыхаю и занят печатанием своей книги. Год этот для меня трудный, и даже не столько от количества работы, которой я не боюсь, пока находятся силы, сколько от горечи — видеть не такое отношение к делу, какое хотелось бы, и от сознания, что дело не делается как следует и не может делаться. Некому работать — ведь это же приговор! Над работоспособностью Гр<игория> Ал<ексееви>ча я окончательно поставил крест на основании долгого опыта. Конечно, он может быть полезен, как консультант, человек со вкусом и опытом, но никаких ответственных функций нести не может. Впрочем, практически надо вести себя так, как будто все благополучно, да и в действительности дело такое маленькое, что без помех его вести не трудно. С Религиозно-философским обществом, конечно, еще труднее. Но, конечно, я не оставлю ни того, ни другого, авось Бог даст лучшие времена.