Он нашел его на все том же песчаном берегу - согнутого пополам, со стиснутым в кулаке воротником рубашки. Лицо, обрамленное светлыми прядями волос, посерело, как бывает от невыносимой, непередаваемой боли.
- Эста, - он схватил его за плечи, вынудил выпрямиться, - ты меня слышишь?..
Чайки вопили горестно и жутко; юношу передернуло, он ловко нащупал прохладное чужое запястье, с облегчением уловил под ним пульс, а затем...
Эста рассыпался.
Белым непокорным песком.
Возник снова - уже в трех шагах от Кита, стоя на четвереньках, захлебываясь кашлем - и разлетелся битым голубым стеклом.
Возник - у краешка моря, давясь его соленой водой, не способный совладать со своим распятым по множеству картин сознанием. Растекся акварельными красками...
У Кита потемнело в глазах.
Вот он, Эста.
Раненый гораздо страшнее, чем тогда, с выломанным гребнем и оторванной лапой... с перебитой рукой и распоротой, распахнутой линией позвоночника - молочно-розовый цвет...
Сантиметр. Такое жалкое расстояние - между нами, я испуганно обхватываю такие холодные, такие чужие плечи Эсты, он пытается обнять меня в ответ - и на свитере остаются лишь мягкие перья. Или пух, но мне так тяжело, так больно, так дико, что делить их на определенные категории просто нет сил.
Луна. Солнце. Лес, город над вершинами горного хребта... лиса крадется по звериной тропе, человек улыбается человеку... и каждое из этих событий - ты.
Из-за меня.
Я хочу умереть, неожиданно спокойно подумал Кит. Я хочу умереть.
Миновал день, за ним - вечер, сумерки нависли над пустыней и сменились густой темнотой. Взошла хмурая полуночная луна, ее окружили звезды, и темнота погибла, потому что свет лился отовсюду. Подаренный Эстамалем свет.
- Я хочу, - раненый отвернулся, - чтобы ты знал мое имя. Чтобы на островах и в этой пустыне... только ты.
Кит заплакал - впервые за все те восемьсот лет, что ему приходилось волочить свое слабое тело через мосты. Кит заплакал, нырнув под чужой походный плащ, изнутри сплошь затянутый мехом. От него пахло серой и совсем чуть-чуть - самым родным, самым драгоценным для юноши человеком.
- Вернись, - прошептал он. - Эстамаль, вернись...
...и он, разумеется, вернулся.
Полное имя дракона - всего лишь способ им повелевать. Всего лишь способ ему приказывать - безотказный и древний. Противиться тому, кому известны все звуки имени, крылатые существа не могут.
Эстамаль рухнул бы, если бы Кит его не поймал. Вернее, не попытался бы поймать - на деле получилось двойное падение, но что-нибудь себе разбить рисковал юноша, а не его крылатый... слуга.
Слезы катились по щекам хозяина пустыни, пока он гладил и перебирал светлые драконьи волосы и бормотал всякие глупости, надеясь его утешить. Яркие зеленые глаза были закрыты и равнодушны ко всем его стараниям, но сердце крылатого билось, хотя и как-то странно. Оно спешило, оно так и норовило сбежать из этой измученной груди, но - пока не смело к черту выломать ребра. Пока - не смело.
- Все будет хорошо, - убеждал себя Кит. - Главное, чтобы ты выжил. Если ты выживешь, все будет хорошо.
Я вынудил тебя собрать свое тело из битого стекла, песка, пуха и карминовых красок. Я вынудил тебя собрать свое тело в то состояние, где оно страдает больше всего. Что, если пухом, стеклом и красками - тебе легче, а ты - опять же, по моей вине, - лежишь тут - человеком? И крови-то нет, но я знаю - ты ранен. И, вероятно, ранен смертельно.
- Не он, - просил юноша, всеми силами запрещая себе спать. - Не он. Кто-нибудь еще. Кто-нибудь такой, кого мне будет не жалко... столь же замечательный, только чтобы я понятия не имел, кого ты потребуешь взамен...
Не он, соглашалась его незримая собеседница. Хорошо, если тебе так уж претит его гибель - я выберу... хм, ты потом, парой столетий позже, поймешь - кого.
Я тебя выменял, рассеянно обрадовался Кит. Я тебя выменял. Так, что она уже не решится, не заберет.
И тем не менее - прошла целая неделя, прежде чем зеленые радужки Эстамаля наконец-то выглянули из-под ресниц.
Исхудавший, ослабевший, он абы как выбрался из походного плаща и внимательно осмотрелся - как в тот роковой вечер, у костра, выслушав про нити, обрывы и грубые стежки. Исхудавший, ослабевший, он умудрился выдержать свой вес и единожды аккуратно шагнуть - а потом упал.
И обхватил себя руками за плечи.
Больно, удивленно заметил он. Больно. И вовсе это не мой вес, это небо такое неподъемно тяжелое, а я такой маленький, такой хилый - крупица под его облаками. И если бы одно лишь небо - так нет, с ним еще океаны, и шумные континенты, где копошатся, копошатся, копошатся какие-то мелкие суетливые твари...
Его трясло. Его бросило в такой жар, что казалось - от головы останется разве что обугленный череп.