- Я с тобой, Эста, - грустно утешал кто-то. - Я здесь.
В следующий раз его разбудило чужое прикосновение к уху. Даже не касание - удар; били чем-то заостренным, но заостренным так невнушительно, что расколоть ухо надвое у него не вышло.
Чайка с интересом изучила обмякшего дракона, нежно заворковала и прижалась к нему грудкой.
Ее сородичи у берега заволновались, завопили и дружно кинулись на помощь.
Окружили, спрятали, погрузили в живое лихорадочное тепло; мягкие перья, шершавые лапки, осторожные коготки - ни в коем случае не порезать! Приоткрытые желтые клювы, неизменное ласковое воркование, и в нем постоянно чудится одно слово: «лаэрта... лаэрта... лаэрта...»
Благодарный, он снова задремал, и теперь-то нести небо на себе стало немного проще.
Потому что оно тоже было благодарно.
- Все в порядке, Кит, - жизнерадостно клялся он через день. - Я просто... ну, понимаешь - не успел поделить поровну все эти образы - и, собственно, себя. Но это поправимо, это пройдет, не беспокойся. Видишь? Я и ходить заново научусь... особенно если ты поможешь.
Хитрая, чуть виноватая улыбка.
Деревянные костыли.
Он ходил неуклюже, запинаясь, так и норовя споткнуться. Он ходил медленно, а чайки парили над его худым силуэтом, кричали, безобразно, бесполезно кричали. Кит кривился, а он, Эста, различал в этих воплях какую-то свою музыку, с удовольствием ее слушал, протягивал к чертовым птицам одну свободную ладонь - они садились в нее, как в оригинальное живое гнездо, и с любовью косились на своего лаэрту.
Это слово звучало, как приговор. Это слово звучало, как прощание.
Да, размышлял Кит, сидя на плоском береговом камне. Да, отныне ты - привратник; но границы мира охраняются вовсе не твоей отвагой. Они охраняются твоей живой плотью, и если что-то пойдет не так, ты первым это ощутишь, первым это уловишь. А потом уже - я, и эти бестолковые птицы, и лойды на Карадорре.
Я закончил создавать мир.
Закончил, заплатив за него тобой.
Ты полагаешь, я ослеп и до сих пор не в курсе, как ты скребешь когтями свою голую спину, как ты водишь пальцами по дьявольски опухшим рубцам? Ты полагаешь, я ослеп и не различил, как ты растерянно хлопаешь себя ладонью по ключице, или затылку, или бедру - словно рассчитывая, что после этого хлопка сдохнет назойливая вошь?..
- Ты весь чешешься, - храбро заявил Кит, рискнув пересечь обманчиво короткое расстояние между камнем - и владениями птиц. - Что с тобой? Тебе плохо?
Стояло жаркое лето. Пели бы цикады, если бы я был дома, а не тут, неожиданно вспомнил юноша. Пели бы цикады, звенели серебряные бубенцы над храмовым порогом, братья читали бы свои молитвы - те, что я так ненавидел, те, от которых я убегал. Те, по которым соскучился, но не сумел произнести ни строчки.
Эстамаль поднял на него усталые, покрасневшие глаза. Круглые пятна зениц, лопнувшие сосуды.
- Я так больше не могу, - очень тихо признался он. - Я так больше не могу, по мне словно блохи ползают... постоянно, Кит, они скоро меня убьют... ты ведь умеешь - сделай так, чтобы я понятия не имел, что у них там происходит, сделай так, чтобы мы с ними не были связаны. Я лаэрта, я буду лаэртой, непременно буду - но без них, иначе я с ума сойду, Кит...
Он молчал. Внутри было холодно и зыбко.
Эстамаль протянул свою чуть шероховатую ладонь - чуть левее, чем стоял юноша.
- Кит?
Его колотил озноб.
Зеленые глаза - были. Усталые, покрасневшие, но ведь - были! Пускай не прежние, не такие, как раньше - я готов принять их любыми, принять безо всякой паузы.
Но неужели слепнешь ты, Эста?..
- Я тут, - хрипловато произнес Кит. - Повернись... пожалуйста.
Его дракон сориентировался на голос - и натянуто улыбнулся:
- Там? Кит, я немного...
- Не видишь? - спокойно отозвался юноша. - Да. Я, в отличие от тебя, не слепой.
Эста нахмурился:
- Ну зачем... так грубо? Я ведь не специально...
Кит попятился. Его бледное лицо было похоже на маску, надетую перед балом - самое то, чтобы не показать своих истинных эмоций. Чтобы совсем ничего не показать.
- Мой песок тебя убивает, - все так же спокойно заключил он.
Эста поежился. Чайка, сидевшая на воротнике его рубашки, сердито переступила желтыми шершавыми лапками.
- Я привыкну, - пообещал он. - Это на время. Я просто...
- Тебе невыносимо, - безжалостно продолжил юноша. - С такими темпами ты останешься без кожи быстрее, чем привыкнешь.
Пустыня вкрадчиво шелестела, счастливая, что ее границы прячутся в море. Счастливая, что она не совсем, не окончательно пустыня; Кит улыбался.
У него была жуткая, неестественная улыбка фарфоровой куклы. Как в Харалате, у эрдов - Киту нравилось наблюдать за их творческими изысками, для него никто не был назойливой блохой. Мир держался на Эстамале - и мучил Эстамаля, а не своего настоящего Создателя.