- При тебе никто не называл его этим прозвищем? - уточнил мужчина. И задумался: - Да и при нем, наверное, никто не рискует. Но то, что за глаза его называют демоном-искусителем - неоспоримый факт.
Лойд немного поразмыслила и все-таки села.
От господина Шеля приятно пахло дикими ландышами. На Карадорре никто нарочно их не выращивал - белые крохотные цветы считали предвестниками несчастья, поражаясь, как нечто настолько нежное может становится красными зловещими ягодами. Но было и другое толкование, привезенное торговцами Харалата и тут же всеми обруганное: мол, дикие ландыши - это символ надежды, великой, непостижимой, крепкой надежды...
- Талер очень самоуверенный, - пожаловалась девушка. - Очень сосредоточенный. Но мне кажется, что ему постоянно чего-то не хватает. Иногда он выглядит... ну, таким потерянным... как будто у него отобрали нечто важное, нечто... бесценное.
- Мозги, - пошутил хозяин комнаты. - У него однажды отобрали мозги.
- Да нет же, - отмахнулась девушка. - Мозги у Талера на месте.
Господин Шель приподнял свои пепельные брови:
- С чего ты взяла?
- Эта его работа. Он занимается чем-то опасным, я права? У меня обоняние... черт возьми, как у бывалой собаки. Талер носит хорошую, дорогую одежду, но она пропитана этим... как его, порохом, а еще у него повсюду ножи, револьверы и динамит.
- Пользоваться ножами, револьверами и динамитом у нас пока не запрещено, - пожал плечами господин Шель. - Но да. Демон-искуситель подвергает себя опасности. Ты права.
Лойд помолчала. Выходит, рассказывать прямо хозяин комнаты не собирается - а наводящие вопросы его ни капельки не волнуют? Странно.
Шель расслабился. Шель пережил очередные длинные сутки, полные смешных, наивных, бестолковых интриг. Шель разобрал такую гору документов, что едва не разбился в ее ущельях. Короче говоря, устал, и спина у него гудела, и по вискам будто проехалась тяжелая телега, и ладони мелко дрожали, как у слабенького мальчика из окраинной подворотни столицы. Три недели назад глава имперской полиции поймал такого за палец и насмешливо сообщил, что, как правило, не таскает в карманах кошелек. Мальчик попеременно бледнел, краснел, потел и косился на полицейского, застывшего у дверей таверны, а палец его трепетал так, словно всерьез намеревался отвалиться к чертовой матери.
Шель понимал, почему отцу не нравилось быть кем-то настолько важным. Шель понимал, почему отец так ужасно выглядел и так болел, но все еще не испытывал к нему жалости. На всем Карадорре каменную брусчатку попирали подошвы только двух людей, которых глава имперской полиции был способен пожалеть. И если одному из них это чувство теперь не требовалось, то второй смотрел на мужчину ясными серыми глазами и отчаянно боялся, что сегодня Талер уже не придет.
- Лойд, - он протянул тонкую изящную руку и погладил девушку по щеке. - Все хорошо. Не бойся.
Она замерла. Она не поверила, что господин Шель умеет произносить такие добрые, почти нежные слова.
- Талер помогает Сопротивлению, да? - спросила она, и голос у нее ломался, как порой ломается у подростков. - А вы его покрываете. Почему вы его покрываете, господин Шель?
Взгляд у мужчины был такой внимательный, будто в разговоре с Лойд он не имел права обмануть. Но имел право рассеянно поправить пуговицу на узкой манжете рукава - серебряную круглую пуговицу, - и тоскливо улыбнуться.
- Отдохнуть бы, что ли. Я ведь не Талер, чтобы спать по четыре часа в сутки и при этом быть таким радостным, будто мне подарили ключик от ворот рая.
- Талер помогает Сопротивлению, - вздохнула девушка. - А значит, полиция жаждет получить его отрезанную голову. Но полиция - это вы, господин Шель, и вас голова Талера интересует на его же плечах.
Шель снова улыбнулся:
- Этого я отрицать не буду.
Окончание вечера утонуло в глухой обоюдной тишине. Лойд обняла свои колени, спряталась под капюшоном теплой зимней безрукавки. Мужчина расслабился, доверчиво и глупо, и задремал, плюнув как на свою, так и на чужую безопасность.
Прошло, наверное, полночи, и девушка тоже давно клевала носом, когда заскрипел ее старый знакомый - шкаф. Талер выглянул из темного промежутка между его спинкой и стеной, собрал запекшиеся губы в некое подобие ухмылки - и жестами показал, что пора идти.
Порох. Проклятый порох, сетовала девушка - так и вьется по следам высокого худого мужчины, так и вертится вокруг его аккуратной фигуры. И копоть - пятнами на запястьях, на шее и на скулах. И пепел - комьями на черных волосах, мелкими блестящими комьями. Серый, как грозовые облака.