Он сел на противоположное родителям сиденье экипажа, возница протянул свое традиционное зычное «но-о-о!», и тронулась четверка лошадей, и застучала под колесами брусчатка мостовой... Талер смотрел в узенькую щель между бархатной шторой и застекленным окошком: мимо проплывали городские дома, вывески торговых лавок, трактиров и харчевень. Было темно, на тех клочках неба, что юноше удавалось разглядеть, белыми пятнами горели звезды. Возница торопился, лошади несли экипаж все быстрее и быстрее, картинка в окне начала расплываться, и у Талера закружилась голова - но он все-таки успел заметить, что на захламленном чердаке съемной четырехъярусной конуры тлеет другой, куда более загадочный, огонек - оранжевый и дрожащий, как... зажженный фитиль.
Он внутренне похолодел, распахнул дверцу и, опасно высунувшись наружу, заорал:
- Останови! Скорее, останови!
- Талер! - возмутилась госпожа Хвет. - Талер, что ты себе...
Громыхнуло, первая лошадь из четверки споткнулась и кубарем покатилась по улице. Талер не удержался и выпал из экипажа, приложившись о невыносимо твердую землю правой половиной лица; куда и как унесло экипаж, он уже не видел. Под его щекой растекалась горячая, липкая красная лужа, и юноша потерял всякое представление о том, где и во имя чего находится.
- Останови... - бормотал он, захлебываясь. - Ос... танови...
Чьи-то руки, ухоженные, нежные руки бесцеремонно к нему прикоснулись и поволокли прочь.
- С... корее... мама... - надрывно умолял он.
- Да заткнись же ты, - приказал смутно знакомый дрожащий голос, и все вокруг исчезло - и загаженный крысами переулок, и корявые съемные дома, и звезды...
II. Слово императора
Впоследствии госпоже Стифе не раз и не два аукалась рогатка, подаренная господином лекарем.
Сколот извинился перед матерью за свое поведение, и теперь его изысканная, чуть напускная вежливость постоянно ставила ее в тупик. Ребенок, способный рассуждать не хуже, а то и лучше многих ее ровесников, требовал особого обращения, и Стифа понятия не имела, каким оно должно быть. В конце концов, перегруженная советами своих коллег, приятелей и друзей, женщина предоставила Сколоту полную свободу действий - хочешь, сиди дома целыми днями напролет, а хочешь, броди по городу в одиночестве, достойном бродячего поэта.
И Сколот выбрал последнее.
Вооруженный рогаткой, он бродил по широким улицам и крохотным переулкам, топтал грязных, мокрых, вонючих крыс, провожал традиционно мутными глазами воришек. Ему было без разницы, кто они такие, а красть у мальчика было нечего - деньги он с собой не носил, а рогатка вряд ли представляла интерес для тех, у кого имелись под курткой или за голенищами сапог ножи и стилеты.
Для начала он попробовал стрелять из нее орехами по стене. Орехи разлетались, как ядра тяжелых пушек, и трещали на весь двор. Впрочем, хозяева не спешили выходить, и Сколот израсходовал весь свой боезапас раньше, чем сообразил, что каждый его снаряд попадает точно в цель - в избранную мальчиком трещину между камнями, в подсохшие потеки чьей-то крови и в рыжеватый, чахлый, едва ли не мертвый мох.
Дальше в ход пошли камни, крупные и не очень. Стрелять ими по стене было не так весело, как орехами, и Сколот, поразмыслив, решил испытать себя в роли настоящего охотника. Серые силуэты крыс тут же прыснули во все стороны, прячась от гибели, но пятерых камни все-таки настигли, и мальчик внимательно обследовал их промокшие трупики. Ничего особенного, разве что кости ужасно хрупкие - человека таким выстрелом не убьешь...
Спустя пару дней госпоже Стифе прислали официальную жалобу, заверенную печатью наместника - мол, ее сын перебил добрую половину имперских грызунов, сбил ворону с крыши экипажа лорда Свера, шибанул осколком необожженного кирпича по лотку с яйцами - преднамеренно, хотя догнать его никто не сумел. Будь у Сколота менее примечательная внешность, и его бы не узнали среди сотен чужих детей, но светлые, почти белые, волосы и бледная кожа выдавали ребенка раньше, чем он успевал переименоваться и заявить, что не знаком ни с госпожой Стифой, ни с хозяином таверны, ни с лекарем, подарившим ему ценное оружие.
- Сколот, - позвала мальчика мать, с недоумением перечитывая письмо. - Ты что, действительно все это... сделал?