В кои-то веки день стоял теплый, не было ни туч, ни ветра, и лужи вообще-то могли бы высохнуть, если бы такая погода прожила хотя бы трое суток. Но Лаур зловеще клялся, что к моменту праздника начинаются последние снегопады, и жители ежатся и ругаются, сидя за столом в чертоге старейшины. И что снаружи воет метель, а внутри - собаки, испуганные, что к рассвету она занесет полмира.
Девушка почему-то вспомнила, как осенью улетали птицы. Огромными стаями - невесть куда.
Она читала, что на Тринне, Эдамастре и архипелаге Эсвиан такие же суровые зимы, как тут, на Карадорре. И все-таки птицы улетали на запад, крича, хлопая крыльями и роняя перья.
Были среди них особи, не способные добраться до цели. Эти сидели на облысевших, сырых деревьях, вытянув шеи и так тоскливо наблюдая за своими сородичами, что у девушки от жалости болело в груди.
Она не испытывала такого к людям. К большинству людей - не испытывала, но эти птицы, покинутые, брошенные, обреченные умереть в зубах, например, лисицы, были несчастнее. Были слабее. Человека можно - Лойд с любовью посмотрела на Талера, - научить орудовать ножом, а как спасти от верной гибели крылатое существо? У него даже пальцев нет - изогнутые лапки и желтая коса бесполезного теперь клюва...
Если не лиса, осознала девушка, то голод. А если не голод, то мороз. Они пропали здесь, неизбежно пропали, и под снегом скоро будет бело от их костей.
На землю опускались ранние сумерки, небо густо, как веснушками, усыпало звездами. Появилось блеклое, но смертоносное лезвие полумесяца, появилось - и утонуло в редких белесых облаках. Недовольно фыркала уставшая лошадь, а Лаур делился с ней перечнем наград, ожидающих в его родной деревне.
Домики показались впереди уже в темноте. Сквозь окна, затянутые пленкой или, если хозяева были чуть богаче, осколками разномастного битого стекла, пламенели свечи и храмовые лучины. Над все теми же соломенными крышами реяла храмовая часовня, чей механизм, некогда запущенный эльфами, давно и безнадежно остановился. На стрелках темнело птичье гнездо, опустевшее то ли еще с холодами, то ли по воле какого-нибудь местного кота.
Лойд различила, как там, за крыльцом часовни, гудит молитва. Гудит, многократно повторяясь добрым десятком голосов; громче всего пел, разумеется, храмовник, и поэтические, не лишенные некой доли очарования слова гремели под сводами, страдали и бились, как загнанные звери.
Девушку передернуло. Она не любила храмы, не сумела избавиться от неприязни к ним. Вот сейчас внутри, за крепкими стенами, человек в белой бесформенной хламиде убьет ребенка, ударит ножом по клети его горла, выпустит озеро крови на алтарь. И вспыхнут желобки, и покатятся алые струйки в нишу, где босыми ногами стоят полноправные, ха-ха, владельцы маленькой жертвы, надеясь, что им достанется божественная благодать.
Или хотя бы чертово прощение.
Лаур попросил товарищей посторожить свою драгоценную телегу - и преувеличенно бодро зашагал к чисто выметенному двору. Там кто-то забыл - или не заметил глупую соседскую - курицу, и она дрожала у порога, тараща черные бусинки-глаза. Мужчина небрежно отпихнул ее ногой, постучал - и на пару минут исчез, будто его сожрали демоны.
- Госпожа Тами весьма любвеобильна, - сдержанно пояснил Талер. - Лаур не любит, когда кто-то становится свидетелем этой повышенной любви. Помнится, однажды при мне она целовала его повсюду, куда могла дотянуться, а госпожа Тами едва дотягивается Лауру до плеча.
Лойд прыснула, вообразив эту чудесную картину.
Покрасневший, смущенный донельзя, Лаур опять возник у двери. Вслед ему крикнули, чтобы он поскорее выбросил «свою проклятую посудину» и покормил «свою проклятую лошадь». Мужчина обреченно выдохнул - «да, мам» - и распахнул калитку.
В сенях стояли деревянные бочонки со свежими целебными корешками. И пахло, как сказала себе Лойд, украденным лесом.
У женщины, утиравшей слезы передником, были такие же синие глаза, как у Лаура. Но волосы, аккуратно собранные в косу - седые.
- Госпожа Тами, - Талер вежливо поклонился. - Как поживаете?
- Талер! - просияла она, и Лойд, удивленная, что матери Лаура известно это имя, замерла. - О великие Боги! Я подумала, что малыш приехал один, без товарищей, а тут... о, я так счастлива! Я так долго тебя не видела, а ты, кажется, еще немного подрос! Жаль, что не вширь, ты ведь такой худенький... ну ничего, я сейчас варенья достану, пирожков приготовлю...
- Матушка его обожает, - виновато сообщил по-прежнему красный Лаур. И неожиданно хохотнул, поймав приятеля за рукав: - Ну-ка покажи, за что. Лойд наверняка понравится.
Талер осторожно, почти нежно закрыл бледной ладонью шрам. Воедино свел воспаленные края, сжав пальцы, и широко, по-настоящему широко, обеими уголками рта, улыбнулся.