Лойд ощутила, как весь Карадорр медленно рушится и вырастает заново, но не такой, как был, а чистый, безупречно чистый.
Это была не улыбка. Это было - счастье, получившее плоть. Это было - сияние гораздо более теплое, чем то янтарное, сквозь камзол на сцене особняка господина Ивея...
Потом на сжатых пальцах влажно заблестела кровь, и Талер спокойно ее вытер - но широкая улыбка вполне закономерно погасла. Девушка стояла, не в силах отвернуться и заняться пирожками наравне с матерью Лаура, потому что надеялась - мужчина сделает так еще раз. И шрам, чертов шрам на его правой половине лица наконец-то заживет, ведь нельзя прятать от нее, Лойд, такое роскошное движение губ.
За ужином девушка вела себя очень тихо. Лаур посмеивался, его приятель весело улыбался - но по-другому, скованно, с оглядкой на потревоженную рану. Пирожки, хоть и восхитительные, в него особо не лезли, и мужчина покорно внимал женской лекции на тему «как нехорошо быть костлявым».
Госпожа Тами была совсем обычной. Без шуток - совсем; вся ее жизнь крутилась вокруг полей, где жители деревни работали сообща, собственного огорода и хозяйства. О деньгах она имела такое смутное представление, будто никогда не держала их в руках; Лаур объяснил, что привозит или присылает все необходимое прямиком из Нельфы. Рассказывая о том, как соседи обсуждают частые визиты курьеров, госпожа Тами тоже покраснела и повязала на седые волосы платок.
Кроме цвета глаз, между ней и ее сыном не было ничего похожего. Госпожа Тами оставалась красивой даже теперь, при учете всех ее морщинок и седины. Лаур как-то странно покосился на мать - и сразу отвлекся на вино, хотя в голове у него прозвучала задумчивая фраза: «Старость - это, по-моему, интересно...»
Дом госпожи Тами превосходил дом безымянной старухи из придорожного села. В нем было две спальни, и от обеих женщина отказалась, уверяя, что превосходно чувствует себя на печи. Мол, кости уже не те, их надо периодически согревать, да и под кожухом она спит, если честно, каждую зиму - ведь на Карадорре зимы суровые.
Лойд осталась одна, переоделась в чужую рубашку, слишком широкую для ее плеч. Неловко застегнула обшитые белой тканью пуговицы, подхватила набитое пухом одеяло - но провалиться в сон с той же легкостью, что и после коньяка, не смогла.
Лаур сидел на пороге, рассеянно почесывая скулу. Совершенно мокрые каштановые пряди рассыпались по его плечам - пора бы и состричь, мужчина, как правило, не давал им достигнуть такой длины. Синеву под ресницами было не различить; Лаур - не Талер, чтобы ориентироваться в темноте.
- Не спится? - подвинулся он.
Лойд села, нисколько не волнуясь о том, что подумают соседи. Это госпожу Тами беспокоят мелочи вроде чужого осуждения, а ей, воспитаннице Талера, абсолютно без разницы.
- Должно быть, здорово, когда у тебя есть мама, - негромко поделилась она.
Лаур наблюдал, как ползет по улице одинокий багровый огонек. Местные «воины», мужики лет сорока, беспомощные в бою, обходили свои владения дозором. Однажды им удалось отразить атаку разбойников, и с тех пор они ошибочно мнили, что совладают с любым противником.
- Порой она бывает страшно упрямой, - произнес мужчина. - Порой она плачет, переживая за меня, а я понятия не имею, как ее утешить, но у меня внутри как будто что-то ломается. Порой меня бесит, что она зовет меня «малышом». Но если мы не видимся больше пары месяцев, - он криво усмехнулся, - на душе у меня становится... просто невыносимо. Хоть волком вой. Она ведь не только вырастила меня, и не только воспитала, и не только отдала мне целую гору времени. Она подарила мне свою душу. Полностью подарила, не жалея об этом ни секунды. А я...
Он осекся и замолчал, а Лойд не рискнула ни о чем спрашивать.
А я поперся в чертову Академию и внезапно осознал, что вокруг меня умирали сотни, тысячи детей - таких же, как и все мы, но с чуть заостренными ушами. Таких же, как и все мы, но лишенных материнской любви, поскольку их матери погибли первыми, закрывая собой самое дорогое, что у них было...
Но, стоя по колено в крови, я не верю, что убиваю людей за них. Стоя по колено в крови, я не могу избавиться от мысли, что так ничему и не научился, и нести гибель со скоростью полета ядра - это все, на что я способен.
На окраине деревни кто-то оглушительно завопил, и Лаур тут же выпрямился, настороженно уставился во мрак. Фонаря не стало, а вопль, кажется, разорвал надвое глотку одного из мужчин, проходивших по улице не далее, как полчаса назад...
Лойд поежилась, повела носом и жалобно протянула: