Лаур покосился на юношу с невольным восхищением. Мало кто решался подвергать сомнению планы Талера, потому что, по сути, до сих пор они толком никого и не подводили. Мужчине каким-то чудом удавалось уберечь своих товарищей - и до чертиков запугать любого противника. Один вечер в особняке господина Ивея чего стоил. «Танцуйте, уважаемые гости...»
- Мне жаль, Кит, - честно признался Талер. - Мне жаль. Но я поклялся. Ты ведь чувствуешь разницу? Не хочу, не жажду, а поклялся. Еще до того, как впервые пересек рубеж Вайтер-Лойда. Еще до того, как впервые увидел...
Он осекся и вцепился в манжету рукава - так, что побелели ногти.
Господин Кит бросил на воспитанницу Талера полный сожаления взгляд.
- Тебе, - пробормотал он, - важно, чтобы эти четверо погибли? Тебе важно, чтобы на фестивале наконец-то погибли они все?
Лойд помолчала. Потянулась к высокому кувшину с водой, на полпути опустила руку. Взглянула на мужчину как-то затравленно, исподлобья, боясь ранить... зацепить. Задеть.
И все-таки мотнула головой.
- Там, - глухо произнесла она, - где я не могу быть с тобой, Талер... там, где я не могу - тебе разве... не страшно?
Он выдержал. Выстоял. Принял удар, не боясь его очевидных последствий; Лаур, напротив, покачнулся и сел, закрыв лицо рукавами.
Мягкая, идеально вежливая улыбка перекосила черты голубоглазого мужчины куда хуже, чем перекосила бы их болезненная гримаса. Дернулись края шрама, скрепленные широкими нитками.
- Страшно, - согласился Талер, и голос у него был совершенно пустой, бесцветный, холоднее снега. - Извини.
Один шаг, еще один, и еще. Он утонул в тени коридора, тихо закрыл за собой неуклюжую деревянную дверь. Даже пальто бросил - ни девушка, ни Лаур, ни господин Кит не услышали характерного шелеста одежды.
Крохотные песчинки на коже. Удержать их, наверное, не труднее, чем Талера Хвета - хотя, если как следует стиснуть кулак... стиснуть его сильнее, чем господин Лаур...
Сын госпожи Тами провел пальцами по ресницам, будто стряхивая слезы. Но веки у него были - пусть и покрасневшие от мороза и ветра, но сухие.
- Что-то вы, - с натянутым весельем сообщил он, - слегка расплываетесь... жуть, а ведь я никогда не жаловался на зрение...
Кит замер.
И ощутил, как расползается по груди - под росчерками резко выступающих ключиц - ужас, голодный и счастливый, что сегодня, спустя годы, его щедро одарили пищей.
В отличие от Бальтазаровой Топи, на EL-960 вовсю царила зима.
Попрошайки вымелись прочь - подземные станции были холодны и покрыты синими узорами льдинок - особенно у потолочных диодов, где использовался охладитель. Поезда ходили через один, искры летели из-под железных колес, двери выпускали наружу клочья пара и сигаретного дыма. Кто-то оборвал все горячие просьбы «Не курить в салоне», и на окнах остались мутноватые серые следы клея - иногда с жалкими останками глянцевой бумаги.
Лойд стояла у выхода, как стоял капитан Хвет. Прошел месяц, всего лишь месяц, а кажется - его нет рядом с момента появления Лойд на свет. А кажется - его и не было вовсе; приснился, почудился, мимолетное видение, чудесное - и короткое. Невыносимо короткое.
Она провела на борту «Asphodelus-а» девять с половиной лет. Она знала Талера девять с половиной лет, а сейчас ей не верилось, что был такой человек в рубке до мелочей знакомого корабля, что это его пепельница по-прежнему стоит на панели перед капитанским креслом, и никто не смеет ее убрать. Девять с половиной лет - едва ли не бесконечно долго.
И... ничтожно мало.
Талер выучил ее, как учат стихи на уроках литературы. Увлеченно, с понимаем степени важности, выучил. Он умел смотреть на нее - между строк, написанных для каждого, и находить строку, написанную специально для него самого. Он умел копаться в ее душе, как в сундуке, набитом сокровищами. Он умел вытаскивать из нее действительно стоящие фрагменты, а страшные - поскорее прятать. И прятать, увы, так, что она о них даже не подозревала - пока не очнулась одна перед экраном, где красный заголовок «ЗАВЕЩАНИЕ» вызывал то ли желание расплакаться, то ли куда менее достойный рвотный позыв.
«Словно сам себя изнутри поджег, - растерянно болтали врачи. - И неясно, чем. Главное - все сгорело, все подчистую. Я бы дорого заплатил, чтобы выяснить, как это его так... припечатало...»