Монеты были холодные, с рельефным узором по ребру. И тяжелые, такие, что если засунуть в пальто пять еще оказалось можно, то десять, наверное, проделают солидную дыру во внутренних швах - и выпадут на дорогу...
Сначала Кит решил, что было бы неплохо прогуляться, а потом в его голове созрело некое подобие плана. Некое подобие - потому что в планах юноша никогда не был силен. Чего стоило его прибытие в Сору, беглый поход к роскошному особняку лорда Сколота - и торопливое бегство поутру, страх по-настоящему увидеть того крылатого, искреннего, сосредоточенного на своих ощущениях парня, что сидел у костра, абы как разведенного посреди пустыни, и наблюдал, как ежатся в огне подсохшие водоросли...
Чуть позже Кит все-таки не сдержался и посмотрел. Ничем себя не обнаружив, мельком; он стоял у стены, сняв берет и натянув на светлые волосы капюшон, и притворялся нищим, хотя подачки не требовал. Его новые собратья по ремеслу косились на юношу опасливо и - порой - сердито, но им явно полегчало, стоило Киту расстегнуть воротник и уйти, ступая по каменной брусчатке рассеянно и слепо.
Белый песок на ладонях. Белый неподвижный песок.
Он лишает зрения всех, кроме своего хозяина. Он отбирает у людей - и у куда более крепких драконов - зрение. Он стирает их сетчатку, нарушает нервные связи. Он уничтожает, потому что он - голоден, и для него уничтожение - всего лишь способ насытиться, успокоиться, притихнуть...
Он, как и Элентас, не виноват, что родился таким. Но, в отличие от Элентаса, у песка нет своего сознания, он не отдает себя отчета в том, насколько бывает жестоким. Волшебный песок, предназначенный исцелять раны и увечья, возвращать живым созданиям то, что они потеряли на войне или в бою, никому не известном, в бою, произошедшем в темноте переулков или кладбищ, - в руках маленького мальчика из храма стал запасным оружием, гибелью, убийством. Испортился. Выродился...
Перенял качества, заложенные в меня самого, мрачно подумал Кит. Ведь, если быть до конца честным, я - жестокий. Неумолимый. И у меня точно так же нет определенных причин, я - как паразит на теле мира, сотворенного на пару с тобой...
Он переступил порог очередной лавки, натянуто улыбнулся торговцу и попросил:
- Коньки, пожалуйста.
- На вашу ногу? - сонно уточнил тот.
- На мою.
Подбирали никак не меньше получаса. Коньки были то широки, то, наоборот, узковаты; отыскав, наконец, идеальный вариант, Кит вымотался до такой степени, будто не шнурки завязывал, а перепахивал чужое поле.
- Спасибо, - облегченно выдохнул он.
Торговец улыбнулся:
- Удачно вам покататься. Небось, на грядущий фестиваль обновку берете?
Кит молча ему кивнул. Да, на фестиваль - а чем я там буду заниматься, уже не твое, приятель, дело...
На улицах было все так же темно и холодно. И все так же срывались белые крохотные снежинки, большие похожие на граненые лезвия.
Он брезгливо стряхивал их с одежды.
Он терпеть не мог зиму, он ее ненавидел всей душой. Потому в пустыне и царило вечное безмолвие, потому время и замерло, потому и застыло непробиваемой пленкой - не сдвинешь, не выкрутишь, не запустишь...
Ему было шестнадцать лет.
Вечно - шестнадцать.
Он помнил, какими изнурительными, какими бесполезными были занятия в храме. Как старшие братья гоняли его по двору, вынуждая фехтовать совершенно дурацкой деревянной саблей. Старшие братья, как правило, не испытывали к нему жалости. К нему вообще мало кто испытывал хоть сколько-нибудь добрые чувства - до того, как появился Эста, как впервые хлопнули драконьи кожистые крылья там, за чертой туманного Безмирья...
Он сидел в углу, у дыры в заборе. И смотрел, как трепещет под порывами летних, горячих ветров золотисто-рыжая рожь. И смотрел, как бабочки порхают над ее колосьями, изредка на них присаживаясь, подрагивая всем тельцем - вероятно, устали, попробуй-ка поднимись выше собственного роста, задержись - минуту, другую, третью... взмахивая лишь тонкими, хрупкими, невесомыми чешуйками, собранными в те же крылья...
Он сидел в углу, пока его не находил учитель. А стоило найти - ругался, бесился, ронял злые слезы на соломенный пол. Проводил идеально ровную полосу правой рукой - и песок падал, и возникала непроходимая, смертоносная, зыбучая стена между ним - и теми, кто мог бы его спасти, а вместо этого боялся и доказывал, что надо всего-то проявить капельку смирения. Капельку смирения, и великие Боги пощадят. Вернут песчинки в их нормальное состояние, научат вновь нести на себе вес божественного исцеления.
Или, как он сам в те годы размышлял - волочить. Волочить на себе, как чужое, чуждое, ошибочное предназначение.