И, разумеется, он был прав.
Он умер.
И нигде не было человека, способного его повторить.
Были такие, кто покупал те же сигареты. Были такие, кто работал в полиции, кто носил звание капитана корабля. Были такие, кто невозмутимо улыбался, кто упрямо сохранял спокойствие, кто срывался - единожды в десять лет, и потом жалел об этом следующие десять. Были такие, кто вполне уверенно подменял своего пилота за штурвалом, были такие, кто любил запивать мороженое колой. Были такие, кто подбирал детей, чьи родители погибли... и отдавал в какие-нибудь приюты, не сомневаясь, что там о них позаботятся гораздо лучше.
Но не было человека, смотревшего на соленую морскую пену с такой же болью, с такой же тоской, как смотрел капитан Хвет. Не было человека, подписавшего документы и подтвердившего, что да, он сам вырастит одичавшего, обозленного ребенка, чьи зубы - страшное - без шуток! - оружие. Не было человека с такими же голубыми глазами, и с такой же раной от виска по скуле вниз, и с такой же кривой улыбкой. Не было никого, кто походил бы на Талера от начала и до конца.
Не было никого, кто сумел бы его заменить.
...она сидела в углу испачканной рубки. Повсюду темнела то болотная грязь, то пятна крови - фанатики дрались отчаянно, фанатики не боялись умереть, фанатики верили, что обязаны отобрать «чистого» ребенка у высокого худого полицейского, пренебрегшего их традициями. Фанатики ворвались на «Asphodelus» и тянули, тянули, тянули к ней свои тощие, свои безжалостные руки, и она видела только общий безумный оскал, ощущала - словно бы кожей - общее безумное внимание. Она, обреченная быть заколотой, забитой, как животное - ради мяса, была для них всем. Была причиной погибнуть - и причиной жить, причиной напасть на Талера Хвета, закрывшего девочку собой и бросившего «Не позволю»...
Она ежилась, ей было неудобно, ей не нравилась ни койка, ни подушка, ни плед, ни светодиодная панель на стене. Она не умела ее настраивать, она представить не могла, как это - управлять кораблем, она думала, что попала в нутро какого-то зверя, и обшивка - изнанка его плоти.
Она вышла и побрела - куда-то, понятия не имея, где выход.
Он стоял, тяжело опираясь на закрытый шлюз.
- Это дверь? - спросила она. - Тут... выходят?
Он кивнул. Невозмутимо - и молча.
- Выпусти, - потребовала она. - Выпусти... домой.
Он качнул головой. Скривился и потрогал бинты, покрасневшие над левым ухом. Сильно ударили, под мокрыми черными волосами наверняка останется...
- Выпусти, - повторила она. - Выпусти. Мне надо...
Он покачнулся. Опустился на корточки, потянулся к ней - совсем не так, совсем иначе, совсем - по-особенному. И было в нем что-то... такое, что вынудило ее шагнуть, что вынудило - слегка податься навстречу, уткнуться носом в зеленый воротник и два ледяных полумесяца.
Они тут же потеплели от ее дыхания.
Две ладони сомкнулись чуть ниже ее лопаток, две ладони замерли, две холодные ладони. Он обнимал ее, как обнимал бы ее отец, как обнимал бы - самого дорогого человека во Вселенной. И был очень близко, так, что запах его одеколона - и свежей листвы, и дождя, и крови, пропитавшей одежду маленькой девочки - смешались, образуя нечто сумасшедшее.
- Тебя убьют, - невероятно тихо произнес он. - Ты это знаешь?
Она всхлипнула:
- Да.
- И хочешь вернуться?
Ей было невыносимо. Ей было - абсолютно невыносимо; слезы потекли - словно сами собой, потому что раньше она не давала себе шанса плакать, не давала себе шанса позориться. Она считала, слезы - позор, постыдная слабость, новая причина, по которой она - животное, рожденное, чтобы умереть над белыми желобками в алтаре...
- Я могу помочь, - произнес мужчина. - Я могу помочь. Я могу забрать тебя отсюда. Увезти далеко-далеко, дальше, чем находятся привычные тебе звезды. И там ты выживешь, там ты обязательно выживешь, и не будет никакого алтаря, никаких ножей, и хижин в лесу - не будет, понимаешь?
- А ты, - выдохнула она, - ты - будешь?..
Солнце выползало из-под линии горизонта. Обжигало высотки своим белым огнем, и при мысли об огне девушку передернуло.
Буря уступила город ему - на пару часов, а потом налетела снова, завыла за окнами, безутешно и горько, словно тоже кого-то потеряла. Снег, неспешно покидая тучи, складывался в узоры. И вился по стеклу мороз, и вился, и создавал картины из колючих иголок инея, и был доволен, поскольку жители EL-960, давно переставшие за ним наблюдать, спали - но девушка с двумя полумесяцами на воротнике следила неотрывно.
Мертвый капитан Хвет сжимал в кулаке пригоршню серого пепла. Эксперты ее отобрали, пытаясь определить - не была ли она чем-то важным, а потом разочарованно отмахнулись - а, всего лишь какая-то личная фотография, причем восстановить ее исходник уже не выйдет...