- Я? - все так же негромко повторил его незваный гость. Пузырилась кровью дыра в испачканной груди, намереваясь то ли зажить, то ли разойтись - шире. - Никак... ты убьешь себя... сам. Или не убьешь? Ты ведь боишься, правда? Боишься умереть - вот так?
Шель хотел ему возразить. Шель хотел над ним посмеяться, но вранье царапнуло его горло, послужило чем-то вроде удавки, и мужчина вновь подавился кашлем.
- Больно? - мальчишка покосился на него с участием. - Полагаю, да... а представляешь, как больно было... ему?
Шель едва отдышался - и тут же ощутил, как его голос работает безо всякой поддержки разума.
- Да...
- Бедный, - покачал головой Создатель, - бедный господин Эрвет. Как же так? Ты знал, что ему будет больно, и все равно - не плюнул на свои планы? Потому что это подмочило бы твою репутацию? Потому что это уязвило бы твое самолюбие? Потому что это...
- Я убью тебя, - совершенно честно признался глава имперской полиции. - Любым способом. Я доберусь до тебя, я посажу тебя... на цепь, и ты будешь...
- Тебе служить? - заинтригованно уточнил незваный гость. - Я? Ты серьезно?
Мужчина оскалился:
- Вполне.
Создатель снова с видимым усилием втянул в себя воздух... и рассмеялся. Хрипловатым и странным смехом.
- Я пришел за тобой, - успокоившись, напомнил он, - и я вынесу приговор. Тебе, как убийце, как мятежнику и как человеку, посмевшему поднять руку на Эсту. Тебе, как... вынес бы умелый палач - такому же умелому палачу. Слушай...
В комнате стало тихо-тихо. Шель не двигался; янтарь в сощуренных, каких-то безумных глазах его собеседника едва заметно горел, и в темноте спальни было всего лишь два ярких пятна. Оба - расположенные так близко, что главе имперской полиции хотелось позвать на помощь - но язык не повиновался, а хрипловатый смех Создателя не вынудил стражу хоть немного забеспокоиться. Мало ли, кто приходит к господину Эрвету по ночам! И, что самое обидное - раньше ведь приходили, и он ругался, требуя не совать любопытные носы в его покои без, например, стука... а сейчас - если они постучат, как он ответит?!
Мальчишка следил за Шелем, как следят за лисами на охоте - ценный мех, можно пустить его на муфту и подарить симпатичной леди...
- Ты, - на переносице незваного гостя были четкие следы веснушек. Бледных и едва различимых - теперь, зимой, хотя ближе к марту они наверняка выступят на коже, будто бы нанесенные дорогими чернилами. - Моему... небу, моему океану принес... боль. Он выжил... на твое счастье. Он выжил, а значит, я тебя не убью. У меня есть... определенный опыт по части наказаний. Однажды племя Тэй заключило, что имеет полное право жить, как ему заблагорассудится, нарушая систему, замыкая цепи, не выходя за ворота - и не выпуская своих детей... но я пришел туда, к ним, как сегодня пришел - к тебе. И сказал...
Волосы на затылке у Шеля медленно встали дыбом. Собранные лентами, аккуратно расчесанные перед сном волосы - он всегда о них заботился, по привычке. И любил заплетать, сидя перед зеркалом и внимательно пересчитывая пряди - семь над самым краешком уха, девять на макушке, восемь - уложенных наискось...
- Ты будешь, - незваный гость подался вперед, - его хранителем. Ты будешь... его спасением. Его мысли, его поступки, его решения... будут на тебе отражаться. Ты никогда больше не уснешь. Ты никогда больше не подумаешь о войне, потому что, пока жив Карадорр, для тебя станет важной совсем другая, по-моему - очевидная... штука. Ты приложишь все усилия для того, чтобы выжить. Ты приложишь все усилия для того, чтобы остановить... то, что сейчас происходит, но, как ты сам порой говоришь - механизмы уже запущены. И крутятся, - мальчишка улыбнулся, - крутятся, крутятся железные, обреченные тобой шестеренки. Щелкают, высекают оранжевые снопы искр... бьются. Ты разделишь, - незваный гость опустил тонкие ладони, и на них смутно заблестели крупицы белого песка, - все его тяготы, все его болезни, все его раны. Ты разделишь, - песок мягко, вкрадчиво шелестел, - вес этого мира, понесешь его на плечах наравне с лаэртой. Понесешь его на плечах... а он такой тяжелый. Такой невыносимо тяжелый, Дьявол забери, если бы ты знал!..
Песок падал. Не спеша, грациозно падал из тонких ладоней маленького, хрупкого - и невыносимо жестокого человека.
...ему чудилось, что птицы лежат на ковре и в тенях у стен. Ему чудилось, что птицы лежат на кровати и на шкафу; мертвые птицы, и запах падали, и крылья, бесполезные, упавшие с неба крылья. Упавшие, как песок, но песок появился раньше этих соек, этих ворон - и этих синиц. Распахнутые клювы, черные силуэты внутри - то ли язык, то ли черви. Копошатся, копошатся в соколином горле, да и сокол-то уже - не сокол, нет, он какая-то податливая, тошнотворно мягкая... тряпочка под ногами. Ударь ногой - не отлетит, а прилипнет к и без того грязному носку высокого сапога...