А прибудет ли сегодня наш дорогой Сколот? Или можно стрелять, не опасаясь, что он выйдет из-за трибун?..
Не так уж и легко стрелять по мишени, расположенной в центре озера! Или правила не запрещают стоять на берегу? Запрещают?.. Неужели придется надевать коньки? Надежными они, простите, не выглядят, а если я что-нибудь себе разобью, мой лейтенант...
Какого черта стрелки вообще тут забыли? Им самое место на войне!
Сон, умоляюще подумал Кит. Это всего лишь сон. Я проснусь - и окажется, что я лежу посреди пустыни, и что я не бывал на Карадорре, и что я не видел ни хромую девочку по имени Лойд, ни человека со шрамом вниз от виска...
Человек со шрамом.
У озера.
Надевает неудобные коньки...
Кит поднялся на четвереньки. И затравленно покосился на далекое, недостижимо далекое обледеневшее озеро.
Над ним реяли знамена. Вышитые серебром и золотом; нелепо вздымалась надо льдом узкая деревянная башенка, предназначенная для господина императора. Под ней стояли, не выпуская из рук мечи, хмурые солдаты. Было ясно, как день, что они боятся, что они вовсе не уверены в безопасности владыки Соры. Было ясно, как день, что они бросятся на любую тварь, посмевшую подойти к деревянной башке ближе, чем это предусмотрено...
Смешные фигурки... не больше ногтя. Не толще волоса. И если бы Кит не был Создателем, он бы не различил, каковы они из себя. Но янтарная кайма вилась по краешку светлого, очень светлого серого цвета, янтарная кайма смещалась и тянула зрачки за собой, и они тоже тянулись, они вытягивались, они становились вертикальными, как у зверя... или как у дракона.
И еще песок. Любопытный, непокорный песок размеренно сыпался с его пальцев, обволакивал этот мир, как одеяло - или как саван. Любопытный, непокорный песок размеренно скользил по сути, любопытный, непокорный песок размеренно копался в упругих нитях вероятностей. Он был счастлив, что не обязан подчиняться Киту. Он был счастлив, что сегодня, под чистыми синими небесами, где нет ни единой птицы, погибнут люди. Он был счастлив, что кто-то, кроме соколов и синиц, упадет - и больше не встанет, не оттолкнется от его земли.
Не оттолкнется от снега.
Или - ото льда...
Ты вынес меня сюда, подумал Кит. Из Малерты - сюда. Ты намеренно не пустил меня в город, намеренно оставил тут. Неужели ты хочешь, чтобы я смотрел - и не мог вмешаться? Неужели ты хочешь, чтобы я видел - и не рвался помочь? Неужели ты хочешь, чтобы я забыл о людях, добровольно приютивших меня?!
Песок шелестел. Вкрадчиво и нежно.
Словно предлагая: ты, конечно, иди... но не надейся на мою помощь. Я устал, я и так сделал для тебя все, чего ты требовал. Я, призванный исцелять, стал оружием во славу твоей жестокости. Я, призванный быть спасением, стал убийством... ради тебя.
Кит выпрямился.
Мертвые птицы таращились на него отовсюду. Мертвые птицы валялись на снегу, под сугробами спала рожь, небо, синее-синее, прикидывало, а не подойдет ли ему багровый, а не пора ли избавиться от облаков, и от солнца, и от луны - не пора ли избавиться, не пора ли... уйти, бросив Карадорр, и Тринну, и Адальтен, и Харалат - под сплошной непроницаемой пустотой?
Запах падали стелился над пустошью, обволакивал стены и трибуны, и озеро, и людей, и...
Человек со шрамом от виска вниз, человек с ровными линиями швов на лице, - аккуратно переступил заснеженную границу, и обледеневшая вода позволила ему устоять на своем теле, изрезанном тысячами полозьев.
Обледеневшая вода скрипнула под его ботинком.
И блеснуло, принимая свет зимнего полудня, острие охотничьего ножа.
Женщина сидела, низко опустив голову, под стеной храма.
Возможно, она верила, что если прийти сюда - будет легче. Возможно, она верила, что Элайна, такая терпеливая, такая добрая, такая улыбчивая - поможет, протянет обе ладони и скажет: «подойди, я могу исправить»...
Она не сумела даже переступить порог. Она не сумела добраться до входа - и теперь сидела в тени, толком не чувствуя, как холод забирается под слишком тонкое для него платье, как любопытный бродячий кот обнюхивает ее туфли - и шарахается прочь, как вместо белых снежинок с неба сыплются белые крупицы теплого, прогретого солнцем, песка. И как они оседают на волосах, а потом исчезают, потому что им не место на Карадорре... потому что им не место нигде.
Она улыбнулась, и губы треснули, и кровь потекла по ее лицу горячими солоноватыми ручейками. Но она не ощутила боли, и вкуса - не ощутила, и маслянистая пленка на зубах не смутила ее ни капли.
Кто-то опустился на каменную брусчатку рядом с ней. Кто-то погладил ее посиневшие пальцы, нежно коснулся ее рук, улыбнулся и назвал по имени. Кто-то обнял ее, и боль, разумеется, ушла - потому что этот, обнявший, был гораздо более силен.