Она недоверчиво косилась на его затылок. И смеялась, а он держал ее очень крепко, и они спускались - все по той же винтовой лестнице, - бурно обсуждая, почему океан родился не пресным. И как он вообще родился, а, папа? И почему он так похож на кусочек неба, на оторванный кусочек неба? Что, если он сердится и печалится, потому что скучает по своему дому?
Он тогда улыбнулся, но не ответил.
Женщина, которая была готова следить за его кособокой деревянной хижиной, спросила, зачем эта хижина понадобилась кому-то столь богатому и счастливому, как госпожа Нэменлет. У нее, у этой женщины, было рваное платье, и грязный воротник, и грубые, натруженные пальцы, и обломанные ногти. Она, эта женщина, обычно работала в полях, и была вынуждена горбиться над сырой землей, и возиться в ней, будто погружаясь в темную глубину задолго до своих похорон.
- Здесь его дом, - тихо пояснила госпожа Нэменлет.
У него был особняк в Эраде, и железная винтовая лестница, и звон вечерних колоколов, и фонтаны, и маленькая дочь.
Но любил - по-настоящему любил - он кособокую деревянную хижину, и песчаный берег, и полосу прибоя, и лодку, нависшую над соленой водой. Уже не получится увидеть, но ты постарайся, вообрази, ты ведь умная девочка...
...и весенние штормы, и киты...
Она плакала, зажимая ладонью губы. Чтобы точно не издать ни звука.
Он умер у нее на руках. Измученный старик, совсем не похожий на того, прежнего себя.
Он смотрел на нее с полотна картины, а ей чудилось, что она стоит у неуклюже сбитого креста, и на свежей доске ножом высечено его имя.
«Ремаль Хвет».
Потом была осень. Очередная карадоррская осень, и зима, и весна... и лето.
Я родился... в Эраде, сказал себе Талер. Я родился... в особняке, где жили - до меня - сотни людей, но среди них не было никого, кто походил бы на моего дедушку... и никого, кто походил бы на мою мать.
Мы любим... за какие-то определенные качества.
Я любил госпожу Нэменлет, пока она любила меня. Я любил госпожу Нэменлет, пока она была рядом. Я любил ее, пока она волновалась, пока она беспокоилась - обо мне. Я любил ее, пока был ей нужен, а как только она перестала во мне нуждаться... я ее выбросил. Безо всякой обиды - просто взял, размахнулся и выбросил.
Я любил дедушку, пока мы сидели - спиной к спине - в его маленькой, неуклюжей лодке, и было тихо, так тихо, что я, кажется, мог услышать звук, с которым солнце движется по небу. Я любил дедушку, пока мы вместе бродили по зеленой пустоши, и пока мы разводили костер, и пока он показывал, где нависла над океаном Кошачья Поступь. Я любил дедушку, пока мы чистили рыбу и спорили, пожарить ее - или сварить суп. Я любил дедушку, пока он молча наблюдал за редкими июньскими ливнями. Я любил дедушку, пока он смеялся и говорил, что я ни за что не поймаю ни одного кузнечика - а я обижался и к вечеру тащил ему штук восемь на выбор. Какой тебе больше нравится?..
Я любил дедушку, пока он был жив. А стоило ему умереть, как я озлобился - как ты мог, как ты посмел бросить меня в Эраде, наедине с матерью, наедине с отцом, когда по-настоящему я любил - не их, а тебя?!
Потом я вырос. И понял, что люди не виноваты, что им приходится умирать, что ты всеми силами... сопротивлялся. Иначе в наш особняк не явился бы тот мальчишка, и моя мать не получила бы свое первое, свое такое желанное письмо от уехавшего... и умирающего отца. От Ремаля Хвета, от тебя, Дьявол забери, слышишь?!
Она тоже умерла. Бесславно и бесполезно. Мне кажется, что вся наша семья на это обречена. Мы умрем, не добравшись до цели. Ничего не достигнув. Никого не...
- Эй, малертиец! - окликнул его чужой, немного охрипший, голос. Чьи-то руки обхватили его за плечи, и он тут же подался прочь, но следующая фраза вынудила его смириться: - Тот мальчишка, помнишь? Невысокий, худой, светловолосый... ну, которого ты с утра найти не можешь. Он попадался мне в южных переулках, бледноватый какой-то, будто, не знаю, отравился чем...