Талер вдохнул, сдерживая кашель.
- В южных переулках?
Его незваный собеседник расплылся в такой улыбке, будто мечтал об этом разговоре с момента своего рождения.
- Точно, в южных.
- Я там уже был, - отмахнулся нынешний глава Сопротивления. - И никого не нашел.
- Вот именно, никого не нашел, - неожиданно легко согласился мужчина. Судя по одежде и нашивкам на рукавах - кузнец. - Потому что, - он склонился над ухом Талера, - ты никого и не ищешь на самом деле. Разве не так? Шляешься по городу, к людям пристаешь - ай-яй-яй, как же так, мой лучший друг потерялся! А сам вынюхиваешь, да? Вынюхиваешь, какова обстановка, и не собирается ли наш император...
Чужие руки на его плечах напряглись. Талер все-таки закашлялся, а мужчина огляделся по сторонам, убедился, что случайные прохожие никуда не спешат, и бросил:
- Полюбуйтесь, уважаемые господа! По нашему городу шляется малертиец, а караулу почему-то плевать! Пускай себе ходит, пускай себе выясняет, какова изнутри Лаэрна! Он ведь ни за что не расскажет о нас товарищам, он ведь ни за что не...
- Замолчи.
Мужчина запнулся и недоверчиво покосился на Талера.
- Извини, что?
- Я сказал - замолчи, - повторил тот, и его побелевшие пальцы коснулись манжеты рукава. - Теперь ты меня слышишь? Какое чудо. Замолчи. Мне плевать на вашего императора и на вашу Лаэрну. Я действительно ищу друга. А теперь, будь любезен, уйди с дороги.
Его собеседник, чуть помедлив, посторонился.
Он бы, наверное, забыл о Талере так же легко, как и поймал его за плечи пару минут назад. Он бы, наверное, забыл о Талере так же легко - если бы кто-то из толпы, собравшейся по такому случаю, не бросил камень.
И не попал.
- Господин Эрвет, вам письмо от капрала Тэйна, - бодро сообщил гонец. - Прочитаете? Особо важных новостей нет, линию фронта по-прежнему охраняют маги. Мимо них - пока - пробиться не получается, но капрал...
- Да, - очень тихо произнес Шель. - Да, я понял. Спасибо.
Гонец поклонился и наконец-то вымелся. Его шаги пересекли южное крыло замка и утонули где-то возле кухонных помещений.
Гонец. Не курьер. Не человек в темно-зеленой форме, не человек со спокойными голубыми глазами, не человек с охотничьим ножом под левой манжетой. Не он, а Шель нуждался именно в Талере. Остро, отчаянно - в нем одном - нуждался, потому что...
...глаза.
Особенно болели глаза.
В юношестве он мечтал, чтобы его радужки - его карие с пятнышками зелени радужки - стали такими же голубыми, как у наследника семьи Хветов. Он мечтал, чтобы его пепельные волосы однажды утром стали такими же черными, а еще лучше - чтобы однажды утром он очнулся в теле раненого подростка, а господином Шелем Эрветом оказался кто-то иной. Кто-то, кому хватило бы сил не играть, кому хватило бы сил отказаться от своих планов и быть нормальным, быть - честным.
А он был обманщиком.
И убийцей.
Особенно болели глаза. Посмотрев на себя в зеркало, он ужаснулся - под веками было красно и влажно, будто и не было глаз - одна сплошная кровь. Посмотрев на себя в зеркало, он до глубокой ночи не выходил из рабочего кабинета. Но и копаться в докладах не сумел - монотонно следил, как меняют положение стрелки сабернийских часов. Восемь утра... полдень... восемь вечера...
Темнота за окном. Благословенная темнота; если погасить свечи, будет немного проще. Будет немного проще, и красное, влажное нечто под веками успокоится, перестанет видеть, как...
Чайка падает на белый песок. Безнадежно мертвая чайка; высокий светловолосый человек поднимает ее, бережно качает в ладонях и горько, невыносимо горько спрашивает: «Кит, как же так?..»
Высокий светловолосый человек лежит на подушках, и вся его грудная клетка - сплошной огонь. Ему больно, ему куда больнее, чем господину Эрвету; он мечется по мокрым от пота наволочкам, хватает за руку лорда Сколота, и лорд покорно сжимает его чуть шероховатые пальцы, что-то бормочет, словно бы... дает клятву. И за окном уютной, в общем-то, спальни - такая же темнота, как и тут, говорит себе Шель.
Высокому светловолосому человеку что-то снится. Что-то яркое, но запутанное, поди пойми, какого Дьявола происходит...
Парень в кольчуге стоит у подножия гор. У него на мизинце - нитка, растрепанная, выцветшая нитка; он тянет ее за краешек, и все вокруг - замирает, все вокруг - бледнеет, пока не пропадает совсем. И тогда он стоит - словно бы нигде, словно бы его уже нет на свете, но он тихо называет какие-то цифры, и пустота ломается, пустота...
Девяносто восемь.
Адальтен.
Келенор.
К весне начинают - розовым, и красноватым, и белым - зацветать вишни. И лепестки лежат на воде пролива, и лодки, не жалея, плывут по ним, и все это выглядит картиной какого-то безумного художника. Парень в кольчуге целую минуту колеблется у пирсов, а растрепанная нитка на его мизинце делается короче. И словно бы звучит, словно бы обращается к нему нежный, и все-таки - беспощадный голос: «У тебя еще три попытки... всего лишь три».